В горах так не принято: множественность нормативных систем в Северной Осетии

Северная Осетия — регион Северного Кавказа, характеризующийся сложным переплетением нормативных систем, регулирующих поведение местных жителей. Традиции, глубоко укоренившиеся в социальной жизни республики, иногда не соответствуют правилам поведения, принятым в других регионах России, а также нормам официального позитивного права. Национальная и религиозная гетерогенность населения республики делает сосуществование различных систем социальных норм максимально наглядным: в жизни современного Владикавказа можно обнаружить черты традиционных форм взаимодействия, черты урбанизированного регионального центра и соседских сообществ высокой солидарности, а также места сосуществования (зачастую синкретического) множества этнических и религиозных культур, наряду с точками локализации институтов федеральной власти в национальной республике. Поэтому мы считаем этот регион подходящим для проведения эмпирических исследований феномена плюрализма разных нормативных порядков, моделей их сосуществования, стратегий разрешения конфликтов и т.д.

Хотя феномен сосуществования множества различных нормативных систем в одном социальном пространстве можно обнаружить с самых древних времен (Tamanaha 2021, pp. 19–54), теоретические концепции правового плюрализма начали формироваться только в 60-х гг. XX века. В первую очередь популярность плюралистичных концепций была связана с тем, что она предлагала альтернативу господствовавшему «юридическому централизму» (Griffiths 1986) — то есть тенденции сводить право к единственной официальной системе норм, исходящих от государства. Такая система с небольшими ограничениями должна обладать свойствами унифицированности, иерархичности, всеобъемлемости, монополистичности и верховенства (Tamanaha 2024, pp. 895–896). Однако юридический позитивизм оказался не способен всецело охватить наблюдаемые в обществе реальные взаимодействия граждан, их коммуникацию между собой и с государством. Во многих случаях модель поведения, предусмотренная государственным правом, не является доминирующей и рассматривается лишь как один из вариантов действий, к которым можно прибегнуть для обеспечения соглашений или разрешения конфликта.

Целью исследования является уточнение элементов и соотношения нормативных систем, предложенных Брайаном Таманаха, с целью использования этой модели для детального анализа пересечения социальных порядков на основе интервью, собранных во время двух экспедиций в г. Владикавказ, г. Беслан и ряд осетинских сел (Ногир, Михайловское, Фарн, Нар). Проведенные эмпирические исследования правового плюрализма в Республике Северная Осетия продемонстрировали как необходимость конкретизации указанной концепции Брайана Таманаха, так и широкий потенциал для ее развития и использования в последующих исследованиях. В ряде случаев четкое разграничение нормативных систем может отсутствовать, в результате чего люди склонны обращаться одновременно или последовательно к разным системам в целях достижения нужного результата.

Нужно отметить, что эмпирические исследования правового плюрализма на Северном Кавказе в целом слабо представлены в научной литературе.

В связи с этим полученные данные во время наших экспедиций в Северную Осетию позволяют по-новому оценить взаимодействие выделенных Б. Таманаха нормативных систем и предложить ряд уточнений к теории правового плюрализма, которые необходимы для более четкого определения концептуальной теоретической рамки, подходящей для использования в последующих исследованиях правового плюрализма на Северном Кавказе.

На основании анализа интервью охарактеризовано взаимодействие нормативных систем и выделены дополнительные элементы внутри них (декларируемые нормы, их источники, институты реализации норм, отношение к ним и порядок их реализации).

В первой части статьи представлен исторический обзор теоретических подходов к определению правового плюрализма, выявляются философско-правовые основания разногласий по этому вопросу, а также обосновывается обращение к концепции Б. Таманаха как стратегия уклонения от философско-правовой проблематики в эмпирических социолого-правовых исследованиях правового плюрализма. Во второй части представлен обзор эмпирических исследований правового плюрализма на Северном Кавказе. Третья часть содержит описание методологии и данных проведенного исследования. В заключительном разделе анализируются полученные эмпирические данные и обосновывается необходимость конкретизации концепции плюрализма нормативных систем Б. Таманаха как эмпирически продуктивной теоретической основы для последующих исследований.

Понятие правового плюрализма

Доминирующий в юридических работах взгляд на право можно охарактеризовать как правовой монизм или централизм. Право обычно рассматривается как система норм, создаваемых или признаваемых государством и подкрепляемых силой государственного принуждения. Эта непреложная догма усваивается юристами если не в рамках школьного курса обществознания, то на первом курсе университета, формируя их базовый концептуальный аппарат и оптику взгляда на социальные отношения.

В недавней статье Брайан Таманаха лаконично охарактеризовал центральные черты, определяющие монистический взгляд в юриспруденции (Tamanaha 2024, pp. 895-896), — государственное право рассматривается как:

1. Унифицированное — правовая система государства воспринимается как единое целое;

2. Иерархичное — в рамках этой единой системы существует строгая иерархия;

3. Всеобъемлющее — правовая система охватывает все общество, претендует на урегулирование любых отношений;

4. Монополистичное — государственное право является единственной формой права в обществе;

5. Обладающее верховенством — в случае коллизии сила государственных законов всегда выше любых других нормативных систем.

Вместе с тем такое общее теоретическое описание, широко разделяемое юристами, плохо работает в качестве полевой исследовательской оптики: перечисленные характеристики государственного права являются скорее не фактическим описанием существующих социальных отношений, а их идеализированным образом, транслируемым самим государством. Ситуации, когда право систематически проигрывает другим нормативным системам в борьбе за упорядочение общественных отношений, либо игнорируются юристами, либо расцениваются как проявления «правового нигилизма» и свидетельства «низкой правовой культуры». Джон Гриффитс называл идеологическим представление, что «закон есть и должен быть законом государства, единым для всех лиц, исключающим все другие законы» — монистический взгляд на право является мифом, идеалом, претензией и иллюзией, которые отражают лишь «моральные и политические притязания современного национального государства» (Griffiths 1986, pp. 3-4). Строго говоря, эта идеология может даже не являться определяющей для реального правоприменения — на принятие официальных решений не меньшее влияние могут оказывать нормы и ценности, не санкционированные государством, а характеризующие «низовой» взгляд на право местных государственных служащих (Merry 1986; Chua, Engel 2019).

Хотя критику правового монизма можно обнаружить еще в работах юристов начала XX века (например, в концепции «живого права» австрийского правоведа Ойгена Эрлиха (Эрлих 2024) или в институциональной теории права итальянского юриста Санти Романо (Romano 2018)), термин «правовой плюрализм» становится общепринятым в академической литературе в 1960-е годы (Tamanaha 2021, p. 1). Появляются академические исследования плюрализма в правопорядках прошлого (van den Bergh 1969), при колониальных режимах и в постколониальных обществах (Bentsi-Enchill 1969; Hooker 1975). Эти работы посвящены плюрализму как фактическому положению дел — вопросам рецепции обычного права и признанию государством юрисдикции местных судов над отдельными группами лиц в случае их споров между собой, но что еще важнее — они выполнены, выражаясь словами Дж. Гриффитса, «под знаком унификации» и отражают понимание правового плюрализма в «слабом» смысле — как наличия разных систем норм для разных групп населения (Griffiths 1986, pp. 5, 8). Как право определяются только те институты и нормы, которые или напрямую создаются государством, или признаются им.

Появление юридических исследований по теме во многом было связано с ростом внимания к феномену правового плюрализма в антропологических исследованиях по теме, проводимых в рамках подхода, сформулированного еще в 1926 году Брониславом Малиновским в работе о праве у племен тробрианцев (Малиновский 2015). Работы Б. Малиновского, М. Глакмана (Gluckman 1967) и Э. Хобеля (Hoebel 1954) популяризировали подход, согласно которому право не является уникальным продуктом современных государств, тем самым подготовив почву для изучения современных правовых обычаев и институтов, существующих параллельно с государственным правом.

В 1960-х годах выходят знаковые работы М. Смита (Smith 1966) и Л. Поспишила (Pospisil 1967), исследующие множественность правовых систем в одном обществе. В центре анализа оказываются не только крупные политические образования, но и небольшие организованные социальные поля, продуцирующие собственные обычаи и правила, создающие средства принуждения к их соблюдению¹. Тем не менее Поспишил в монистическом ключе характеризует правовые системы в обществе как иерархию «правовых уровней», привязываемых к социальным группам, а Смит считает социальной основой для правовых систем не иерархичные, но структурно гомологичные корпорации. Все это вызывает затруднения в случае анализа современных «сложных» обществ, предполагающих, по выражению М. Галантера, наличие «множества ассоциаций и сетей, пересекающихся и проникающих друг в друга, более раздробленных и менее сплоченных» (Галантер 2014, с. 411).

1 - М. Смит приравнивает по публичности и корпоративности: Соединенные Штаты, город Санта-Моника, Римско-католическую церковь, племена бушменов, доминирующую касту в индийской деревне, славянскую деревенскую общину, университеты, средневековые гильдии, чартерные компании и многие другие  структуры — все они «обеспечивают рамки, в которых определяются и реализуются юридические аспекты социальных отношений» (Smith 1966, pp. 116, 119).

Серьезным прорывом в поиске эвристически продуктивной оптики для исследования правового плюрализма становится статья Салли Фальк Мур (Moore 1973). Она выявляет недостаток концептуального языка Поспишила и Смита — стремление «привязать» локус негосударственного нормотворчества к конкретным «правовым уровням» социального порядка или отдельным корпорациям. Вместо этого она предлагает сфокусироваться на процессуальном аспекте — полуавтономности, т.е. способности генерировать правила, обычаи и символы, притом что они остаются уязвимыми для внешних правил, решений и иных сил более широкого социального окружения (Ibid., p. 720). Социальные поля, обладающие свойством полуавтономности, не обязательно являются корпоративной группой — полуавтономным полем может быть и «арена, на которой несколько корпоративных групп взаимодействуют друг с другом» (Ibid., p. 722). Полуавтономные социальные поля могут пересекаться, накладываться и менять свою взаимную конфигурацию — главное внимание следует уделить не их месту в структуре общества, а самой их способности спонтанно генерировать правила и принуждать к конформизму, оставаясь при этом проницаемыми для государственного нормативного вмешательства. Непредвиденные последствия подобного вмешательства во многом и составляют научный интерес С. Ф. Мур — статья демонстрирует провалы целенаправленной «социальной инженерии государства» при столкновении с полуавтономными полями (Ibid., p. 743).

На базе материалов, собранных в полевых исследованиях среди племен джагга (окрестности Килиманджаро, Танзания) в 1968 и 1969 годах, Мур анализирует последствия государственного регулирования полуавтономных социальных полей (прежде всего, связанных с родовыми и соседскими отношениями). Попытки правительства Танзании законодательным путем провести социальные реформы продемонстрировали, что «соседско-родовой комплекс» (lineage-neighbourhood complex) имеет более эффективный контроль над своими членами, чем государство и его законы (Ibid., p. 744). Законодательная отмена частной собственности на землю, создание системы «ячеек десяти домов» (ten-house cells) и упразднение института вождества в равной степени наткнулись на тенденцию полуавтономного поля бороться с внешним вмешательством посредством игнорирования норм государственного права или их расширительного толкования на местах (Ibid., pp. 729-742). Созданные государством юридические права и обязанности оказались лишь еще одним (далеко не определяющим) ресурсом в сложившейся среди соседей и родственников системе распределения власти, привилегий и покровительства.

Отдельным достоинством концептуального языка С. Ф. Мур является его универсальная применимость к самым разнообразным отношениям. В этой же статье, помимо соседско-родового комплекса племен джагга, она рассматривает в качестве полуавтономного социального поля элитный сегмент швейной индустрии в Нью-Йорке (Ibid., pp. 723-729). Сосуществование нормативных порядков характерно не только для постколониальных сообществ, но и для обыденной городской жизни в самом центре диктующего свой суверенный порядок государства. Бригадир швейного цеха, агент профсоюза и менеджер шоурума в Нью-Йорке обходятся с нормами государственного права так же, как балози (лидеры ячейки), бывшие вожди и главы семей в окрестностях Килиманджаро, — обходят формальные запреты и игнорируют законы, принуждают к исполнению «внеправовых» договоренностей и применяют «внеправовые» санкции, чаще обращаются к юридическим правам как к ресурсу для шантажа в личных переговорах, чем как к объекту судебной защиты.

Другой важной вехой в развитии исследований правового плюрализма, отразившей смещение научного интереса от изучения правовой периферии (т.е. обычного права бывших колоний и развивающихся стран) к анализу правовых систем развитых государств, стал выход в 1981 году работы Марка Галантера, посвященной правосудию в США (Галантер 2014). Галантер предложил отказаться от парадигмы правового централизма, характеризующей разрешение споров как центростремительное движение — стремление получить «доступ к правосудию» посредством выноса разбирательства за пределы изначальной социальной среды конфликта и передачи его в руки авторитетных государственных органов. Более адекватной ему кажется центробежная модель, согласно которой урегулирование конфликтов осуществляется «в тени закона» — путем переговоров сторон внутри социальной среды, где случился конфликт (Там же, с. 392-393). Государственные суды в центробежной модели выступают скорее в роли распределителя «переговорных фондов» — обеспечиваемые государственным принуждением юридические права и процессуальные действия используются сторонами как переговорные «козыри», но само судебное разбирательство если и запускается, то обычно не доводится до конца в силу дороговизны и неэффективности (Там же, с. 397). Процесс урегулирования конфликтов на «внутреннем форуме» (в семье, корпорации, коммерческой сети) Галантер описывает как «локальное правосудие» (indigenous ordering) с применением «неписаного закона» (indigenous law) — местных социальных норм (Там же, с. 406-407). Процветание «неписаных законов» в США Галантер иллюстрирует ссылкой на обширный перечень литературы, посвященной различным полуавтономным социальным полям (от религиозных и этнических общин до спортивных коллективов и коммерческих рынков) (Там же, с. 410).

С популяризацией понятия «правовой плюрализм» после выхода в 1998 году обзорной работы Салли Энгл Мерри (Merry 1988) происходит масштабная экспансия этого языка описания в различные области исследований (Tamanaha 2021, pp. 1-2). Этот процесс не мог обойтись без концептуальных сложностей — с самого начала в среде исследователей правового плюрализма разгорелся серьезный теоретический спор относительно границы правового и неправового в области социального контроля. Если право создается не только государством, но может также «самозарождаться» в полуавтономных социальных полях, то где проходит его граница с неправовыми социальными нормами? Можно ли говорить о правилах застолья или неформальных требованиях к одежде как о «неписаном законе», сложившемся в полуавтономном поле осетинской национальной культуры? Является ли это адекватным языком описания или скорее путает исследователей? Любой ли обычай соразмерен в своем правовом характере государственным законам?

Салли Фальк Мур в своей оценке крайне осторожна — в статье о полуавтономных социальных полях она специально оговаривается, что они порождают социальные нормы, и избегает слова «право», резервируя его лишь для государственных законов (Moore 1973, p. 727). Джон Гриффитс, во всем остальном высоко оценивающий идеи Мур, эту позицию счел проявлением правового централизма, так как у Мур граница правового привязывается к государственному признанию (Griffiths 1986, p. 37). В своей статье-манифесте он провозглашает необходимость «сильного» понимания правового плюрализма — как социального факта, не зависящего от государственного признания и отражающего множественность реальных нормативных систем, являющихся источниками «права» в социальном порядке (Griffiths 1986, pp. 38-39). Этот подход станет доминирующим в исследованиях по правовому плюрализму, но окажется слишком широким в своем определении «права» — Мур констатирует, что правовой плюрализм как понятие стал собранием «всякой всячины» (omnium gatherum), объединяющим исследования неформальных договорных обязательств в небольших сообществах фермеров с глобальным торговым регулированием процесса производства кукол Барби (Moore 2014). Столь широкое понимание «правового» ведет лишь к концептуальной неразберихе. После критики в чрезмерной инклюзивности Гриффитс и сам отказался от своего изначального проекта правового плюрализма в его радикальной версии (Griffiths 2006).

Строго говоря, набиравшая с 1970-х годов обороты дискуссия о правовом плюрализме в самых сущностных своих вопросах натолкнулась на проблемы, составляющие центральный разлом юридического дискурса на протяжении тысячелетий и особую остроту приобретшие в XX веке — в эпоху тоталитаризма, мировых войн, кратного разрастания государственных полномочий в социальной сфере и государственного вмешательства в экономические процессы. Спор о правовом плюрализме уперся в более общий спор о природе права.

Сам по себе факт сосуществования множества нормативных систем (систем, подчиняющих действия людей своим правилам, устанавливающих фокальные точки для взаимных ожиданий, институционализирующих пути разрешения конфликтов, создающих форумы для восстановления справедливости и механизмы принуждения к соблюдению решений), кажется, не оспаривается даже самыми радикальными легисатами, правовыми монистами, централистами и прочими апологетами государства от мира юриспруденции. Сложно отрицать факт массового строительства во дворах Владикавказа хадзаров¹, не всегда соответствующих нормам земельного права РФ, однако с равным успехом можно представить себе как исследование, оценивающее это явление с позиций монистической юридической теории (как проявление правового нигилизма и свидетельство низкой правовой культуры), так и статью, характеризующую его в духе «сильного» правового плюрализма (как способ низовой самоорганизации и создание локального форума для решения конфликтов). Спор заключается в нормативной оценке социальных фактов и в ответе на вытекающие из них политико-философские вопросы. Какова природа власти и как она связана с легитимностью? В чем заключается роль обладающих этой властью лиц и институтов в установлении нормативного порядка и где проходят границы подобного регулирования? Каково пространство свободы и саморегуляции и что предполагает ценностный идеал верховенства права?

Все это — вопросы нормативной философии, а не дескриптивной социологии, но так вышло, что категории, которыми активно оперирует последняя, оказываются ценностно нагружены и несвободны от идеологической оценки фактов. Право — это, по выражению В. А. Четвернина, «положительная коннотация, используемая для легитимации социального порядка, институтов, законов, притязаний и полномочий» (Четвернин 2020, с. 4, 10). Академическая позиция главного современного сторонника правового плюрализма Б. Таманаха — «принимать в качестве “правового” все, что идентифицируется как “правовое” социальными акторами» (Таманаха 2014, с. 167) — это в определенном смысле нормативная позиция, требование демократизировать процессы наделения социальной реальности положительными коннотациями.

Но в то же время подход Таманаха — это попытка избежать концептуальных проблем философии права в дескриптивных социологических исследованиях правового плюрализма как сферы пересечения, наложения и конфликта разных нормативных систем. Преследуя эту цель, в своей знаковой статье 2007 года Б. Таманаха предложил модель для описания и анализа социальной реальности, разграничивающую шесть систем нормативного регулирования, активно обсуждаемых в литературе о правовом плюрализме: 1) официальные правовые системы; 2) обычные/культурные нормативные системы; 3) религиозные/культурные нормативные системы; 4) экономические/капиталистические нормативные системы; 5) функциональные нормативные системы; 6) общественные/культурные нормативные системы (Там же, с. 168-182).

Представляется, что обращение к данной концептуальной схеме может быть эмпирически продуктивно для анализа правового плюрализма как феномена социальной жизни. Уточнение моделей сосуществования разных нормативных систем, выявление условий возникновения конфликтов между ними и стратегий их разрешения, описание механизмов восприятия и использования данных систем отдельными людьми — все это перспективные направления для последующих исследований, которые позволят не только лучше понять специфику правового регулирования в регионах с высокой этнической и религиозной гетерогенностью, но и сделать социальную теорию более чувствительной к феномену правового плюрализма.

Между тем общая теоретическая рамка, предложенная Таманаха, требует конкретизации, как минимум в отношении отдельных проявлений правового плюрализма в определенных сообществах (в том числе регионах). В настоящей статье предлагается уточнение модели Б. Таманаха на основе эмпирического исследования, проведенного авторами в Республике Северная Осетия — Алания в 2023-2024 гг. Анализ данного материала позволяет проблематизировать отдельные аспекты сосуществования нескольких нормативных систем в общем социальном пространстве, наметив ряд исследовательских проблем, которые могут быть положены в основание последующих социолого-правовых исследований Северного Кавказа.