Введение

Северная Осетия — регион Северного Кавказа, характеризующийся сложным переплетением нормативных систем, регулирующих поведение местных жителей. Традиции, глубоко укоренившиеся в социальной жизни республики, иногда не соответствуют правилам поведения, принятым в других регионах России, а также нормам официального позитивного права. Национальная и религиозная гетерогенность населения республики делает сосуществование различных систем социальных норм максимально наглядным: в жизни современного Владикавказа можно обнаружить черты традиционных форм взаимодействия, черты урбанизированного регионального центра и соседских сообществ высокой солидарности, а также места сосуществования (зачастую синкретического) множества этнических и религиозных культур, наряду с точками локализации институтов федеральной власти в национальной республике. Поэтому мы считаем этот регион подходящим для проведения эмпирических исследований феномена плюрализма разных нормативных порядков, моделей их сосуществования, стратегий разрешения конфликтов и т.д.Хотя феномен сосуществования множества различных нормативных систем в одном социальном пространстве можно обнаружить с самых древних времен (Tamanaha 2021, pp. 19–54), теоретические концепции правового плюрализма начали формироваться только в 60-х гг. XX века. В первую очередь популярность плюралистичных концепций была связана с тем, что она предлагала альтернативу господствовавшему «юридическому централизму» (Griffiths 1986) — то есть тенденции сводить право к единственной официальной системе норм, исходящих от государства. Такая система с небольшими ограничениями должна обладать свойствами унифицированности, иерархичности, всеобъемлемости, монополистичности и верховенства (Tamanaha 2024, pp. 895–896). Однако юридический позитивизм оказался не способен всецело охватить наблюдаемые в обществе реальные взаимодействия граждан, их коммуникацию между собой и с государством. Во многих случаях модель поведения, предусмотренная государственным правом, не является доминирующей и рассматривается лишь как один из вариантов действий, к которым можно прибегнуть для обеспечения соглашений или разрешения конфликта.Целью исследования является уточнение элементов и соотношения нормативных систем, предложенных Брайаном Таманаха, с целью использования этой модели для детального анализа пересечения социальных порядков на основе интервью, собранных во время двух экспедиций в г. Владикавказ, г. Беслан и ряд осетинских сел (Ногир, Михайловское, Фарн, Нар). Проведенные эмпирические исследования правового плюрализма в Республике Северная Осетия продемонстрировали как необходимость конкретизации указанной концепции Брайана Таманаха, так и широкий потенциал для ее развития и использования в последующих исследованиях. В ряде случаев четкое разграничение нормативных систем может отсутствовать, в результате чего люди склонны обращаться одновременно или последовательно к разным системам в целях достижения нужного результата.Нужно отметить, что эмпирические исследования правового плюрализма на Северном Кавказе в целом слабо представлены в научной литературе.В связи с этим полученные данные во время наших экспедиций в Северную Осетию позволяют по-новому оценить взаимодействие выделенных Б. Таманаха нормативных систем и предложить ряд уточнений к теории правового плюрализма, которые необходимы для более четкого определения концептуальной теоретической рамки, подходящей для использования в последующих исследованиях правового плюрализма на Северном Кавказе.На основании анализа интервью охарактеризовано взаимодействие нормативных систем и выделены дополнительные элементы внутри них (декларируемые нормы, их источники, институты реализации норм, отношение к ним и порядок их реализации).В первой части статьи представлен исторический обзор теоретических подходов к определению правового плюрализма, выявляются философско-правовые основания разногласий по этому вопросу, а также обосновывается обращение к концепции Б. Таманаха как стратегия уклонения от философско-правовой проблематики в эмпирических социолого-правовых исследованиях правового плюрализма. Во второй части представлен обзор эмпирических исследований правового плюрализма на Северном Кавказе. Третья часть содержит описание методологии и данных проведенного исследования. В заключительном разделе анализируются полученные эмпирические данные и обосновывается необходимость конкретизации концепции плюрализма нормативных систем Б. Таманаха как эмпирически продуктивной теоретической основы для последующих исследований.Понятие правового плюрализмаДоминирующий в юридических работах взгляд на право можно охарактеризовать как правовой монизм или централизм. Право обычно рассматривается как система норм, создаваемых или признаваемых государством и подкрепляемых силой государственного принуждения. Эта непреложная догма усваивается юристами если не в рамках школьного курса обществознания, то на первом курсе университета, формируя их базовый концептуальный аппарат и оптику взгляда на социальные отношения.В недавней статье Брайан Таманаха лаконично охарактеризовал центральные черты, определяющие монистический взгляд в юриспруденции (Tamanaha 2024, pp. 895-896), — государственное право рассматривается как:Унифицированное — правовая система государства воспринимается как единое целое;Иерархичное — в рамках этой единой системы существует строгая иерархия;Всеобъемлющее — правовая система охватывает все общество, претендует на урегулирование любых отношений;Монополистичное — государственное право является единственной формой права в обществе;Обладающее верховенством — в случае коллизии сила государственных законов всегда выше любых других нормативных систем.Вместе с тем такое общее теоретическое описание, широко разделяемое юристами, плохо работает в качестве полевой исследовательской оптики: перечисленные характеристики государственного права являются скорее не фактическим описанием существующих социальных отношений, а их идеализированным образом, транслируемым самим государством. Ситуации, когда право систематически проигрывает другим нормативным системам в борьбе за упорядочение общественных отношений, либо игнорируются юристами, либо расцениваются как проявления «правового нигилизма» и свидетельства «низкой правовой культуры». Джон Гриффитс называл идеологическим представление, что «закон есть и должен быть законом государства, единым для всех лиц, исключающим все другие законы» — монистический взгляд на право является мифом, идеалом, претензией и иллюзией, которые отражают лишь «моральные и политические притязания современного национального государства» (Griffiths 1986, pp. 3-4). Строго говоря, эта идеология может даже не являться определяющей для реального правоприменения — на принятие официальных решений не меньшее влияние могут оказывать нормы и ценности, не санкционированные государством, а характеризующие «низовой» взгляд на право местных государственных служащих (Merry 1986; Chua, Engel 2019).Хотя критику правового монизма можно обнаружить еще в работах юристов начала XX века (например, в концепции «живого права» австрийского правоведа Ойгена Эрлиха (Эрлих 2024) или в институциональной теории права итальянского юриста Санти Романо (Romano 2018)), термин «правовой плюрализм» становится общепринятым в академической литературе в 1960-е годы (Tamanaha 2021, p. 1). Появляются академические исследования плюрализма в правопорядках прошлого (van den Bergh 1969), при колониальных режимах и в постколониальных обществах (Bentsi-Enchill 1969; Hooker 1975). Эти работы посвящены плюрализму как фактическому положению дел — вопросам рецепции обычного права и признанию государством юрисдикции местных судов над отдельными группами лиц в случае их споров между собой, но что еще важнее — они выполнены, выражаясь словами Дж. Гриффитса, «под знаком унификации» и отражают понимание правового плюрализма в «слабом» смысле — как наличия разных систем норм для разных групп населения (Griffiths 1986, pp. 5, 8). Как право определяются только те институты и нормы, которые или напрямую создаются государством, или признаются им.Появление юридических исследований по теме во многом было связано с ростом внимания к феномену правового плюрализма в антропологических исследованиях по теме, проводимых в рамках подхода, сформулированного еще в 1926 году Брониславом Малиновским в работе о праве у племен тробрианцев (Малиновский 2015). Работы Б. Малиновского, М. Глакмана (Gluckman 1967) и Э. Хобеля (Hoebel 1954) популяризировали подход, согласно которому право не является уникальным продуктом современных государств, тем самым подготовив почву для изучения современных правовых обычаев и институтов, существующих параллельно с государственным правом.В 1960-х годах выходят знаковые работы М. Смита (Smith 1966) и Л. Поспишила (Pospisil 1967), исследующие множественность правовых систем в одном обществе. В центре анализа оказываются не только крупные политические образования, но и небольшие организованные социальные поля, продуцирующие собственные обычаи и правила, создающие средства принуждения к их соблюдению¹. Тем не менее Поспишил в монистическом ключе характеризует правовые системы в обществе как иерархию «правовых уровней», привязываемых к социальным группам, а Смит считает социальной основой для правовых систем не иерархичные, но структурно гомологичные корпорации. Все это вызывает затруднения в случае анализа современных «сложных» обществ, предполагающих, по выражению М. Галантера, наличие «множества ассоциаций и сетей, пересекающихся и проникающих друг в друга, более раздробленных и менее сплоченных» (Галантер 2014, с. 411).1 - М. Смит приравнивает по публичности и корпоративности: Соединенные Штаты, город Санта-Моника, Римско-католическую церковь, племена бушменов, доминирующую касту в индийской деревне, славянскую деревенскую общину, университеты, средневековые гильдии, чартерные компании и многие другие  структуры — все они «обеспечивают рамки, в которых определяются и реализуются юридические аспекты социальных отношений» (Smith 1966, pp. 116, 119).Серьезным прорывом в поиске эвристически продуктивной оптики для исследования правового плюрализма становится статья Салли Фальк Мур (Moore 1973). Она выявляет недостаток концептуального языка Поспишила и Смита — стремление «привязать» локус негосударственного нормотворчества к конкретным «правовым уровням» социального порядка или отдельным корпорациям. Вместо этого она предлагает сфокусироваться на процессуальном аспекте — полуавтономности, т.е. способности генерировать правила, обычаи и символы, притом что они остаются уязвимыми для внешних правил, решений и иных сил более широкого социального окружения (Ibid., p. 720). Социальные поля, обладающие свойством полуавтономности, не обязательно являются корпоративной группой — полуавтономным полем может быть и «арена, на которой несколько корпоративных групп взаимодействуют друг с другом» (Ibid., p. 722). Полуавтономные социальные поля могут пересекаться, накладываться и менять свою взаимную конфигурацию — главное внимание следует уделить не их месту в структуре общества, а самой их способности спонтанно генерировать правила и принуждать к конформизму, оставаясь при этом проницаемыми для государственного нормативного вмешательства. Непредвиденные последствия подобного вмешательства во многом и составляют научный интерес С. Ф. Мур — статья демонстрирует провалы целенаправленной «социальной инженерии государства» при столкновении с полуавтономными полями (Ibid., p. 743).На базе материалов, собранных в полевых исследованиях среди племен джагга (окрестности Килиманджаро, Танзания) в 1968 и 1969 годах, Мур анализирует последствия государственного регулирования полуавтономных социальных полей (прежде всего, связанных с родовыми и соседскими отношениями). Попытки правительства Танзании законодательным путем провести социальные реформы продемонстрировали, что «соседско-родовой комплекс» (lineage-neighbourhood complex) имеет более эффективный контроль над своими членами, чем государство и его законы (Ibid., p. 744). Законодательная отмена частной собственности на землю, создание системы «ячеек десяти домов» (ten-house cells) и упразднение института вождества в равной степени наткнулись на тенденцию полуавтономного поля бороться с внешним вмешательством посредством игнорирования норм государственного права или их расширительного толкования на местах (Ibid., pp. 729-742). Созданные государством юридические права и обязанности оказались лишь еще одним (далеко не определяющим) ресурсом в сложившейся среди соседей и родственников системе распределения власти, привилегий и покровительства.Отдельным достоинством концептуального языка С. Ф. Мур является его универсальная применимость к самым разнообразным отношениям. В этой же статье, помимо соседско-родового комплекса племен джагга, она рассматривает в качестве полуавтономного социального поля элитный сегмент швейной индустрии в Нью-Йорке (Ibid., pp. 723-729). Сосуществование нормативных порядков характерно не только для постколониальных сообществ, но и для обыденной городской жизни в самом центре диктующего свой суверенный порядок государства. Бригадир швейного цеха, агент профсоюза и менеджер шоурума в Нью-Йорке обходятся с нормами государственного права так же, как балози (лидеры ячейки), бывшие вожди и главы семей в окрестностях Килиманджаро, — обходят формальные запреты и игнорируют законы, принуждают к исполнению «внеправовых» договоренностей и применяют «внеправовые» санкции, чаще обращаются к юридическим правам как к ресурсу для шантажа в личных переговорах, чем как к объекту судебной защиты.Другой важной вехой в развитии исследований правового плюрализма, отразившей смещение научного интереса от изучения правовой периферии (т.е. обычного права бывших колоний и развивающихся стран) к анализу правовых систем развитых государств, стал выход в 1981 году работы Марка Галантера, посвященной правосудию в США (Галантер 2014). Галантер предложил отказаться от парадигмы правового централизма, характеризующей разрешение споров как центростремительное движение — стремление получить «доступ к правосудию» посредством выноса разбирательства за пределы изначальной социальной среды конфликта и передачи его в руки авторитетных государственных органов. Более адекватной ему кажется центробежная модель, согласно которой урегулирование конфликтов осуществляется «в тени закона» — путем переговоров сторон внутри социальной среды, где случился конфликт (Там же, с. 392-393). Государственные суды в центробежной модели выступают скорее в роли распределителя «переговорных фондов» — обеспечиваемые государственным принуждением юридические права и процессуальные действия используются сторонами как переговорные «козыри», но само судебное разбирательство если и запускается, то обычно не доводится до конца в силу дороговизны и неэффективности (Там же, с. 397). Процесс урегулирования конфликтов на «внутреннем форуме» (в семье, корпорации, коммерческой сети) Галантер описывает как «локальное правосудие» (indigenous ordering) с применением «неписаного закона» (indigenous law) — местных социальных норм (Там же, с. 406-407). Процветание «неписаных законов» в США Галантер иллюстрирует ссылкой на обширный перечень литературы, посвященной различным полуавтономным социальным полям (от религиозных и этнических общин до спортивных коллективов и коммерческих рынков) (Там же, с. 410).С популяризацией понятия «правовой плюрализм» после выхода в 1998 году обзорной работы Салли Энгл Мерри (Merry 1988) происходит масштабная экспансия этого языка описания в различные области исследований (Tamanaha 2021, pp. 1-2). Этот процесс не мог обойтись без концептуальных сложностей — с самого начала в среде исследователей правового плюрализма разгорелся серьезный теоретический спор относительно границы правового и неправового в области социального контроля. Если право создается не только государством, но может также «самозарождаться» в полуавтономных социальных полях, то где проходит его граница с неправовыми социальными нормами? Можно ли говорить о правилах застолья или неформальных требованиях к одежде как о «неписаном законе», сложившемся в полуавтономном поле осетинской национальной культуры? Является ли это адекватным языком описания или скорее путает исследователей? Любой ли обычай соразмерен в своем правовом характере государственным законам?Салли Фальк Мур в своей оценке крайне осторожна — в статье о полуавтономных социальных полях она специально оговаривается, что они порождают социальные нормы, и избегает слова «право», резервируя его лишь для государственных законов (Moore 1973, p. 727). Джон Гриффитс, во всем остальном высоко оценивающий идеи Мур, эту позицию счел проявлением правового централизма, так как у Мур граница правового привязывается к государственному признанию (Griffiths 1986, p. 37). В своей статье-манифесте он провозглашает необходимость «сильного» понимания правового плюрализма — как социального факта, не зависящего от государственного признания и отражающего множественность реальных нормативных систем, являющихся источниками «права» в социальном порядке (Griffiths 1986, pp. 38-39). Этот подход станет доминирующим в исследованиях по правовому плюрализму, но окажется слишком широким в своем определении «права» — Мур констатирует, что правовой плюрализм как понятие стал собранием «всякой всячины» (omnium gatherum), объединяющим исследования неформальных договорных обязательств в небольших сообществах фермеров с глобальным торговым регулированием процесса производства кукол Барби (Moore 2014). Столь широкое понимание «правового» ведет лишь к концептуальной неразберихе. После критики в чрезмерной инклюзивности Гриффитс и сам отказался от своего изначального проекта правового плюрализма в его радикальной версии (Griffiths 2006).Строго говоря, набиравшая с 1970-х годов обороты дискуссия о правовом плюрализме в самых сущностных своих вопросах натолкнулась на проблемы, составляющие центральный разлом юридического дискурса на протяжении тысячелетий и особую остроту приобретшие в XX веке — в эпоху тоталитаризма, мировых войн, кратного разрастания государственных полномочий в социальной сфере и государственного вмешательства в экономические процессы. Спор о правовом плюрализме уперся в более общий спор о природе права.Сам по себе факт сосуществования множества нормативных систем (систем, подчиняющих действия людей своим правилам, устанавливающих фокальные точки для взаимных ожиданий, институционализирующих пути разрешения конфликтов, создающих форумы для восстановления справедливости и механизмы принуждения к соблюдению решений), кажется, не оспаривается даже самыми радикальными легисатами, правовыми монистами, централистами и прочими апологетами государства от мира юриспруденции. Сложно отрицать факт массового строительства во дворах Владикавказа хадзаров¹, не всегда соответствующих нормам земельного права РФ, однако с равным успехом можно представить себе как исследование, оценивающее это явление с позиций монистической юридической теории (как проявление правового нигилизма и свидетельство низкой правовой культуры), так и статью, характеризующую его в духе «сильного» правового плюрализма (как способ низовой самоорганизации и создание локального форума для решения конфликтов). Спор заключается в нормативной оценке социальных фактов и в ответе на вытекающие из них политико-философские вопросы. Какова природа власти и как она связана с легитимностью? В чем заключается роль обладающих этой властью лиц и институтов в установлении нормативного порядка и где проходят границы подобного регулирования? Каково пространство свободы и саморегуляции и что предполагает ценностный идеал верховенства права?Все это — вопросы нормативной философии, а не дескриптивной социологии, но так вышло, что категории, которыми активно оперирует последняя, оказываются ценностно нагружены и несвободны от идеологической оценки фактов. Право — это, по выражению В. А. Четвернина, «положительная коннотация, используемая для легитимации социального порядка, институтов, законов, притязаний и полномочий» (Четвернин 2020, с. 4, 10). Академическая позиция главного современного сторонника правового плюрализма Б. Таманаха — «принимать в качестве “правового” все, что идентифицируется как “правовое” социальными акторами» (Таманаха 2014, с. 167) — это в определенном смысле нормативная позиция, требование демократизировать процессы наделения социальной реальности положительными коннотациями.Но в то же время подход Таманаха — это попытка избежать концептуальных проблем философии права в дескриптивных социологических исследованиях правового плюрализма как сферы пересечения, наложения и конфликта разных нормативных систем. Преследуя эту цель, в своей знаковой статье 2007 года Б. Таманаха предложил модель для описания и анализа социальной реальности, разграничивающую шесть систем нормативного регулирования, активно обсуждаемых в литературе о правовом плюрализме: 1) официальные правовые системы; 2) обычные/культурные нормативные системы; 3) религиозные/культурные нормативные системы; 4) экономические/капиталистические нормативные системы; 5) функциональные нормативные системы; 6) общественные/культурные нормативные системы (Там же, с. 168-182).Представляется, что обращение к данной концептуальной схеме может быть эмпирически продуктивно для анализа правового плюрализма как феномена социальной жизни. Уточнение моделей сосуществования разных нормативных систем, выявление условий возникновения конфликтов между ними и стратегий их разрешения, описание механизмов восприятия и использования данных систем отдельными людьми — все это перспективные направления для последующих исследований, которые позволят не только лучше понять специфику правового регулирования в регионах с высокой этнической и религиозной гетерогенностью, но и сделать социальную теорию более чувствительной к феномену правового плюрализма.Между тем общая теоретическая рамка, предложенная Таманаха, требует конкретизации, как минимум в отношении отдельных проявлений правового плюрализма в определенных сообществах (в том числе регионах). В настоящей статье предлагается уточнение модели Б. Таманаха на основе эмпирического исследования, проведенного авторами в Республике Северная Осетия — Алания в 2023-2024 гг. Анализ данного материала позволяет проблематизировать отдельные аспекты сосуществования нескольких нормативных систем в общем социальном пространстве, наметив ряд исследовательских проблем, которые могут быть положены в основание последующих социолого-правовых исследований Северного Кавказа.

Краткий обзор эмпирических исследований правового плюрализма на Северном Кавказе

По замечанию Константина Казенина, правовой плюрализм на Северном Кавказе изучается преимущественно историками. В фокусе их исследовательского внимания — вопрос, какие исторические причины способствовали появлению и сосуществованию нескольких правовых систем (Казенин 2014, с. 184). Ряд этнографических исследований подробно описывает системы разрешения споров на современном Северном Кавказе (Казенин 2017, с. 244-246).К. Казенин показал потенциал применения современной институциональной теории в изучении правового плюрализма (Казенин 2014). Примером стал анализ взаимодействия институциональных регуляторов в земельной реституции в одном из сельских поселений Дагестана. В отношении земель отсутствовали силовые способы обеспечения неформальных норм. Действие неформальных механизмов объяснялось заинтересованностью жителей в их существовании (Там же, с. 186-193).В другом исследовании на материалах 120 интервью и фокус-групп были показаны особенности конфликтов на примере Махачкалы как столицы Дагестана и Карачаевска как райцентра Карачаево-Черкесии (Стародубровская, Казенин 2014). Как отмечают исследователи, среди причин повышенного числа конфликтов — культурная дифференциация и межпоколенческий разлом. Процессы модернизации увеличивают количество столкновений. К примеру, часть городской молодежи становится более религиозной, что приводит к конфликтам со старшим поколением (Там же, с. 79-82).Евгений Варшавер и Екатерина Круглова предложили понятие «коалиционный клинч», которое описывает противостоящий исламскому традиционный порядок разрешения конфликтов (Варшавер, Круглова 2015). Исследователи проанализировали интервью с агентами, вовлеченными в урегулирование конфликтов. В основном конкурирующие и «пересобирающиеся» группировки выполняют практически те же функции, что и исламское право (Там же, с. 96-101).Казенин выявил условия применения неформальных правовых механизмов (Казенин 2016). Автор рассматривает особенности реституции в Пригородном районе Северной Осетии и в Новолакском районе Дагестана. Неформальные правовые механизмы работают в спорах между чеченцами или между ингушами. Но между чеченцами и дагестанцами (лакцами), ингушами и осетинами неформальные правовые способы решения споров не используются. Это происходит из-за отсутствия общих исламских авторитетов или старейшин. Неформальные правовые механизмы работают в этнически гомогенной среде (Там же, с. 147-152).В диссертации Егора Лазарева исследуется, как вооруженный конфликт в Чечне повлиял на сосуществование официального права, шариата и традиционных норм (Lazarev 2018). Автор опирается на данные опроса, полуструктурированные интервью с представителями власти, религиозными и традиционными лидерами, а также на базу данных гражданских и уголовных дел, рассмотренных в официальных судах (Lazarev 2018, р. 3).За последние десять с лишним лет было опубликовано относительно небольшое количество социально-правовых и эмпирических исследований правового плюрализма в России. Большинство из них выполнено К. Казениным и его коллегами. Авторы, как правило, опираются на полуструктурированные и экспертные интервью. В этой связи оценка полученных эмпирических данных в Северной Осетии и развитие теории Б. Таманаха должно способствовать изучению феномена правового плюрализма в отношении регионов Северного Кавказа. И это должно быть сделано не на примере отдельных конфликтов, а в комплексной взаимосвязи существующих институтов и «правовых» явлений.

Методы и результатыНаше исследование построено на интервью, собранных в августе 2023 г. и в октябре 2024 г. в экспедициях в Республику Северная Осетия — Алания (г. Владикавказ, г. Беслан, с. Ногир, с. Михайловское, с. Фарн, с. Нар)¹.1 - Экспедиции были организованы в рамках проекта «Открываем Россию заново» (Студенческие экспедиции «Открываем Россию заново») // Высшая школа экономики. URL: https://foi.hse.ru/openrussia/ (дата обращения: 25.02.2025).Северная Осетия была выбрана как регион, интуитивно предполагающий взаимодействие различных нормативных систем. Это представление обусловлено несколькими причинами. Во-первых, Кавказ сам по себе имеет традиции, не связанные с официальным правовым регулированием (подробнее об этом см. предыдущий раздел). Во-вторых, в отличие от большинства других республик Северного Кавказа в Осетии ислам не является доминирующей религией, большая часть населения придерживается православия или традиционных верований, что также влечет за собой особенности во взаимодействии нормативных систем. В-третьих, Северная Осетия в последнее время переживает «туристический бум», что не всегда совместимо со сложившимися в Осетии традициями. В частности, на улице местные жители могут сделать замечание, если считают, что человек нарушает какие-либо традиционные правила (наличие шорт, длинные волосы у мужчин, курение девушек и т.п.). Данный феномен не распространен широко, однако в интервью отмечались такие случаи.Но, когда просто человек стоит курит или просто идет там в шортах с какой-то прической, я вообще не понимаю, каким образом он мешает кому-то. Просто он идет, просто не ведет себя каким-то образом вызывающе. Для меня это странно. Я слышал о таком. Сейчас что-то мне слабо верится, что вот с таким потоком туристов и людей, которые из разных регионов страны приезжают по-разному, которые там выглядят и ведут себя тоже по-разному, чтобы вот эти люди, которые какое-то время назад этим занимались, действительно, может быть, с какой-то степенью эффективности это делали (юрист, м., г. Владикавказ).Наконец, исследований свидетельствуют о наличии в Осетии специфических институтов, отражающих «неофициальные» представления осетин об общественной жизни (Штырков 2022; Туаллагов 2023; Туаллагов 2022; Канукова, Кулумбеков 2015; Дзанагова, Бетеева, Хадиков 2018).Всего было собрано 138 интервью (67 в августе 2023 г.; 71 в октябре 2024 г.), из них в исследовании мы использовали 50 (33 интервью, проведенных в августе 2023 г.; 17 — в октябре 2024 г.). Использовались два метода интервью: полуструктурированные интервью в соответствии с гайдом, разработанным в рамках «кабинетного» этапа исследования; интервью с экспертами (юристы, в том числе адвокаты, полицейские, журналисты, представители органов власти и т.д.).Информанты рекрутировались на улице — для уличных интервью, а также методом «снежного кома» через «гейткиперов» в Республике Северная Осетия — Алания. Как правило, полуструктурированные интервью собирались в «поле»; экспертные интервью — через «гейткиперов». Тем не менее в некоторых исключительных случаях экспертные интервью проводились в «поле», если информант явно отвечал требованиям исследования и «шел на контакт», а информанты для полуструктурированных интервью отбирались через «гейткиперов».При сборе уличных интервью учитывался территориальный фактор (в г. Владикавказ). Интервьюеры распределяли между собой зоны поиска информантов — «сторонки» — неформальное разделение г. Владикавказа на районы. Тем не менее в силу разного размера районов и количества людей, проживающих или пребывающих в них, большая часть интервью была взята в центральной сторонке.Кроме того, фиксировался основной род деятельности интервьюируемых лиц. Также важно отметить, что подавляющее большинство опрашиваемых живет в Северной Осетии всю жизнь либо большую часть жизни (довольно часто встречалась ситуация, когда информант уезжал в крупные города, прежде всего — в Москву, но затем возвращался в Осетию).Для анализа интервью на первом этапе была выбрана стратегия индуктивно-дедуктивного кодирования. С опорой на выделенные Брайаном Таманаха нормативные системы и их признаки были составлены первоначальные элементы: нормативные системы (концепты) и конституирующие их элементы (категории и коды). В процессе кодирования список категорий и кодов дополнялся (Приложение 3). Результаты этого круга кодирования были использованы для анализа элементов нормативных систем. На основе полученных кодов был проведен второй круг кодирования — открытое, которое позволило охарактеризовать соотношение нормативных систем.Нормативные системыДалее мы приведем описание уточненной схемы нормативных систем Брайана Таманахи с опорой на результаты кодирования интервью, собранных в августе 2023 и октябре 2024 г.Для более четкого разграничения и уточнения сферы применения разных норм, мы предлагаем основным критерием различения между «обычной/культурной» и «общественной/культурной нормативными» системами сделать сферу их действия. Неспецифичные и распространенные в других частях России практики мы относим к обычной системе. При четком понимании исследователем или вербальном обозначении информантом сферы действия этих норм (во Владикавказе, в Осетии, «у нас у осетин», на Кавказе) мы обозначали этот элемент как относящийся к локальной нормативной системе.В ходе анализа после первого этапа кодирования были выявлены следующие части нормативных систем для более продуктивного описания и анализа их соотношения: декларируемые нормы, источники норм, институты реализации норм и санкций, отношение к нормам и порядок их реализации в действительности. Список элементов системы не является закрытым. Выделенные части пересекаются между собой различными способами. Отдельные источники разных нормативных систем могут подкреплять одну норму, как и один институт реализации может воплощать в жизнь нормы из разных систем. Нормы приобретают значение и воплощаются в жизнь в зависимости от того, как к ним относятся участники социального взаимодействия. В некоторых ситуациях от установок человека зависит желание выбрать ту или иную нормативную систему.Отдельные элементы содержатся во многих системах (нормы: запрет убивать людей, предписание уважать старших; институты реализации: реципрокность, остракизм). Взаимодействие между этими элементами или его отсутствие создает сложную сеть пересечений нормативных систем, как в следующей ситуации.«Интервьюер: Это хадзар, да?Информант: Тут и свадьбы проходят, и похороны все. Нам не надо там ресторан нанимать, палатку, ну, может, палатку надо. Вот крыша нам нужна была — нам помогла администрация, вот, видишь, новая, но сделали мы ее сами. Материал был, как-то так. В общем, стараемся сами» (безработный, м., г. Владикавказ).В данном случае можно отметить пересечение официальной и локальной нормативных правовых систем. Государство предоставило ресурсы для починки крыши хадзара. Хадзары — важная часть культуры осетинского общества, но с точки зрения официально правовой системы это самовольные постройки.Другим примером может служить общее отношение к праву (официальным институтам) в Северной Осетии:«…с теми вызовами, с которыми человек сталкивался на протяжении там жизни, он так или иначе, с помощью вот этих выработанных правил, обычаев, традиций, он справлялся. Плохо, хорошо, так или иначе он справлялся. В какой-то момент у него начала появляться вот эта вот альтернатива в виде российской правовой системы» (юрист, м., г. Владикавказ).Законодательство и обращение к официальным правовым институтам в этом примере напрямую конкурируют с локальной нормативной системой.Соотношение нормативных системТаманаха описывает варианты отношений между официальной правовой и другими нормативными системами: мирное сосуществование; стимулирование и поддержка других нормативных систем, несмотря на различия; включение в себя нормативных систем, признание и оказание им поддержки; отсутствие внимания к остальным системам, которое влечет за собой неудачу некоторых правовых инициатив; стремление подавить и уничтожить отдельные нормы и институты иных систем (Таманаха 2014, с. 176–179). При этом особый интерес представляет пересечение официального права с другими нормативными системами в обыденном знании — именно здесь формируется отношение к ним, которое определяет, какая из моделей взаимодействия (мирное сосуществование, запрет, поглощение, подавление и т.д.) будет реализована на практике.Так, границы между нормативными системами в разных сферах могут быть двух видов: (1) строгие границы — четкое понимание, что в определенной ситуации применяется конкретная нормативная система; (2) нестрогие границы — возможность обратиться к двум или более нормативным системам.Когда проблема может быть решена посредством разных нормативных систем, могут использоваться элементы нескольких таких систем. Наиболее ярким является пример института наследования в Северной Осетии. Частично сохранился минорат — традиция оставлять наследство младшему сыну. Родители помогают старшим сыновьям покупать и обустраивать отдельное жилье, забота о недвижимости дочерей ложится на плечи родителей их женихов. А младший сын остается жить с родителями, помогать им. В связи с этим дом, квартира и иногда иное имущество оставляется младшему.«Младшему или мальчику. Вот у нас в семье четверо детей. <…> У меня вот, у нас есть сестры и брат. Дом большой, папа построил, все, там очень близко... Он достается сыну, потому что мама живет с сыном и с невесткой. То есть никто из нас троих на этот дом не претендует даже... Потому что он сын, он наследник, а мы, каждая, вышла замуж и у каждой своя семья» (помощница оценщика, ж., 60, г. Ардон).Данная традиция скорее факультативна — все информанты знали о ней, но отмечали, что все сильно зависит от ситуации в семье, потребностей детей в жилье, и строго этой норме не следуют.«У меня, например, в семье. У моих бабушки и дедушки было четыре ребенка: две дочери и два сына. Соответственно, два наследника: старший и младший. Мой отец — младший. И мой отец уехал в Москву, и вот даже обговорили момент, что вот это, по идее, его дом, моего отца. Но вот так как он уехал в Москву и купил там свою квартиру, они решили отдать ему просто часть денег какую-то, ну как поддержка какая-то, и договорились, что дом перейдет старшему сыну. Договаривались просто на словах. Но потом, вот недавно старший сын, мой дядя, соответственно, умер и дом достался моему отцу, хотя вот, по сути, они договорились. Дом у отца есть в Москве, он не нуждается в доме, но так как он младший и единственный сын получается, ему достался дом просто» (журналистка, ж., 32, г. Владикавказ).Кроме обычной и локальной, в таких случаях важную роль играет официальная правовая система. Когда наследство оставляют младшему сыну или делят его другим образом, по словам информантов, часто составляют завещание. Другой взгляд озвучил информант — арбитражный управляющий. По его словам, завещание не играет большой роли. В судах по вопросам наследования (независимо от наличия завещания) к нормам обычной и локальной систем присоединяются институты реализации официальной правовой (завещание, судебное разбирательство) и локальной («фамильные какие-то вещи») норм.«Вы знаете, если не составлено завещание, в Осетии принято передавать наследство сыну. Ну последнее время, мы ж цивильные люди, все уже составляют завещание, достигнув определенного возраста, даже если не болеют, на всякий случай указывают, кому, чему и как будет принадлежать. И споров, как правило, не бывает. Как правило. По наследованию» (сотрудница бюджетного медицинского учреждения, г. Владикавказ).«Информант: Завещание не оставляют. Беда, я считаю, не знаю, как у других регионов, возможно, тоже, но у нашего народа беда, что они все свои проблемы предпочитают оставлять своим наследникам. То есть думают, вот помру и там разберутся. Большинство споров как раз отсюда. Наследство — это [неразборчиво], когда человек оставляет наследство и снимает все вопросы. А когда этого нет, потом начинается вся эта грязь на судах, и никакие обычаи... там уже чихать все хотели, когда доходит до имущества.Интервьюер: И прям вот в серьезный конфликт выливается, да?Информант: Ну, знаете, я много лет до ковида в судебной коллегии тогда заседал Верховного суда. Все вместе собирали залы. Ты сидел и все это слушал. Я насмотрелся этих наследственных разделов так, поэтому я за наследство, чтобы этого всего избежать. Ну, возможно, что да, где-то вот сдерживает еще этот фактор, есть что-то, ну, что скажут, там, фамильные какие-то вещи, то есть, ну, все равно» (арбитражный управляющий, м., 53, г. Владикавказ).В примере с наследством институт реализации норм одной нормативной системы воплощает в жизнь нормы другой. Здесь нормы о наследовании не вступают в конфронтацию с имеющимися культурными традициями и обычными представлениями о справедливом распределении. Возможна и противоположная ситуация, где институты одной системы оказывают поддержку другой, нормы которой напрямую противоречат первой. К примеру, администрация покупает и передает материал для постройки крыши хадзара. С точки зрения официальной правовой системы такие строения являются самовольной постройкой. Но в то же время хадзар — значимая часть городской культуры и социальной инфраструктуры в Северной Осетии.Возможна прямая конкуренция разных институтов реализации норм. Например, учреждения судебно-медицинской экспертизы забирают тело умершего на несколько дней на освидетельствование. Согласно исламским традициям, важно похоронить человека в день человека смерти или на следующий. Согласно информанту, родственники некоторых покойных «донимают» учреждение настолько, что сотрудниками был установлен забор, чтобы затруднить им несанкционированный доступ в здание.Строгие границы между нормативными системами устанавливаются там, где имеется точное понимание, что должны использоваться исключительно нормы (или институт их реализации) конкретной системы. К примеру, изначально избежав норм официальной правовой системы, бизнесмену не удается прибегнуть к институтам государственно-правовой защиты обязательств. Если человек инвестировал средства в предприятие без какого-либо юридического оформления, то в спорной ситуации он уже не сможет обратиться в суд:«И я думаю, что он не видит решения через суд, потому что бизнес есть вот такой. На тетрадке. Ну, они продают кирпичи, но... Те деньги, которые он вложил в этот бизнес, допустим, они нигде не учтены, в расписках ничего нет... то есть его так юридически не получится. Ну, они как друзья, да?» (ювелир, м., г. Владикавказ).В некоторых ситуациях, особенно когда в конфликт вовлечены родственники и друзья, обращение в полицию или иные официальные институты представляется неправильным с точки зрения обычной нормативной системы. В этом случае могут обратиться к старшим или религиозным авторитетам. И только когда слово старшего уже не помогает, могут прибегнуть к помощи юриста.«…ко мне же обращаются, когда уже это не работает, то есть уже там... Играет роль закон» (бариста, в прошлом — помощник юриста, м., г. Владикавказ).Социальные акторы переносят нормы из одной системы в другую, меняют границы между ними. Например, появление обязательной маркировки и государственной информационной системы в ювелирном деле сильно увеличило временные издержки.«Ну, по сути, многие ювелиры теперь закрыли документы и работают в серую. Да. Вообще, кто привозил контрабанду, они так и привозят, так и продают. Те, кто... Допустим, пытался работать в белую, многие закрылись. Много предприятий закрылось» (ювелир, м., г. Владикавказ).Когда неформальные экономические правила столкнулись с изменившимися государственными нормами, ювелиры не приняли новые обязанности и в то же время перестали выполнять старые.Среди нормативных систем, предложенных Таманаха, особенно выделяются функциональные системы. Они создаются для выполнения некоммерческой цели, но могут также иметь отдельные коммерческие подцели. Важное их свойство — определенный уровень автономии в самоуправлении (Таманаха 2014, с. 170). В нашем исследовании встретились несколько организаций, которые обладают этими признаками. Первая группа — это объединения политически активных и уважаемых представителей сообщества. Их цели носят политический характер, и важное место отводится усилиям по поддержанию традиций. Прообразом для них служит ныхас — собрание взрослых мужчин, где решались вопросы осетинского селения. Вторая группа — волонтерские и некоммерческие объединения, основная цель которых — помощь социально незащищенным жителям и поддержание традиций. Третий и отдельный вид — это объединения родственников — фамилии¹. В качестве цели в этом примере можно выделить взаимопомощь. Здесь четко видна автономия и саморегулирование. Родственники одной фамилии не только собираются вместе на праздники, похороны и поминки и состоят в больших чатах. В отдельных фамилиях выбираются (или иным способом назначаются) старшие, которые помогают решить конфликтные ситуации, выступают в них посредниками и следят за соблюдением традиций младшими членами семьи. В этих примерах функциональные нормативные системы заимствуют разные элементы из других систем.«Конкретно каждый старший фамилии отвечает за то, чтобы не было провинностей среди молодежи, внутри фамилии. И если возникает какая-то конфликтная ситуация, то старшие фамилии в первую очередь прилагают все усилия, чтобы помирить. Дальше. Если есть бедные внутри этой фамилии — фамилия сама собирает средства и оказывает помощь. И практически каждый год, каждая фамилия проводит, их у нас называют “ковды” (кувды)... И это не только прийти покушать и уйти. Они здесь обсуждают проблемы, которые есть внутри фамилии. Кому надо помочь? Что нужно сделать? Просто пир — приятное с полезным. Они потанцевали, пообщались, познакомились и решили проблемы. Какие-то фамилии, они создают фамильные древа, выпускают учебники, собирают средства, оказывают помощь» (госслужащий, м., с. Ногир).Таманаха выделяет пять моделей взаимодействия нормативных систем с официально-правовыми (мирное сосуществование/поддержка/поглощение/игнорирование/подавление). Наши данные показывают, что для рядового жителя Северной Осетии они реализуются не как альтернативы, а как совмещенные стратегии. Где Таманаха видит четкие категории, мы наблюдаем синтез: официальное право включает обычные институты (завещание узаконивает минорат, администрация помогает с ремонтом крыши хадзара), но одновременно подавляет их, когда конфликтует с публичным порядком (в суде оспариваются завещания, запрещается кровная месть).ЗаключениеСовременные исследования правового плюрализма во многом остаются сфокусированными на критике юридического монизма (централизма). При этом центральным остается вопрос о понимании природы права, определении правового и неправового. Предложенное Брайаном Таманаха деление нормативных систем позволяет, избежав философско-правовых споров о природе права, проводить эмпирические социолого-правовые исследования и наряду с официальным правом выделить иные регуляторы, имеющие значение для создания правил внутри сообществ и разрешения конфликтов. Тем не менее эмпирические исследования, проведенные в Северной Осетии, продемонстрировали необходимость расширения предложенной теоретической рамки. Прежде всего, возникают вопросы в отношении границ пересечения нормативных систем и механизмов их взаимодействия. Зачастую системы четко не разграничены, пересекаются между собой и, соответственно, механизмы социального контроля действуют взаимосвязанно.На материалах исследования нами были уточнены схемы нормативных систем Брайана Таманаха с учетом специфики Республики Северная Осетия — Алания. Нормативные системы состоят из ряда элементов: декларируемые нормы, их источники, институты реализации норм, отношение к ним и порядок их реализации на практике. Некоторые элементы существуют сразу в нескольких системах, взаимодействуют между собой, что создает сложную сеть пересечений нормативных систем.Границы между нормативными системами бывают строгими и нестрогими. В первом случае у человека присутствует точное понимание, что в определенной ситуации применяется конкретная нормативная система и никакая другая. Если границы нестрогие, есть возможность прибегнуть к двум или более нормативным системам. При этом даже строгие границы между нормативными системами динамичны и могут меняться со временем и в зависимости от субъекта их применения.В местах пересечений или строгих границ между нормативными системами существуют разные варианты их сосуществования. Институт реализации норм одной нормативной системы может воплощать в жизнь нормы другой. Это может происходить даже тогда, когда нормы одной системы напрямую противоречат нормам второй. Или, напротив, институты разных нормативных систем могут конкурировать между собой в стремлении реализовать нормы своей системы (например, когда в суде сталкиваются две позиции — разделение наследства по закону или согласно местным традициям).Наш анализ уточняет концепцию правового плюрализма Б. Таманаха, позволяя учесть практическую сложность деления социальной реальности на шесть нормативных систем и возможность людей параллельно или последовательно обращаться к одной из этих систем.