Введение

В поезде Астана — Алматы приветливый мужчина пригласил после заката всех в купе к совместной трапезе: настало время уразы и спутники стали разговорчивей. Меня он спросил не только о том, во что я верю, но и какой я национальности. Пожив в Казахстане уже полгода, я не удивилась этому вопросу — он был вполне обычным. Дежурно ответила, что по паспорту русская и паспорт российский. На это мой собеседник удивился: а на самом деле? На этот вопрос столь же привычно обрисовала ближайшие ветви семьи до прапрадедушек и -бабушек, их сложные переезды и пересечения разных судеб. Собеседник понимающе качал головой и стал делиться историей своей семьи: в Казахстане далекими корнями и переездами, особенно в постсоветское время, мало кого удивишь. «А поехать на историческую родину ты не собираешься?» — завершил этот обмен семейными биографиями мой собеседник. Смеясь, ответила, что официальных документов или свидетельств осталось мало, только воспоминания, так что они относятся скорее к ускользающим фактам.

Годом позже, начав брать в рамках большого проекта интервью с корейской диаспорой в Алматы, вспоминала этот разговор об ускользании этнической идентификации. Несмотря на яркую публичную репрезентацию корейской диаспоры в городе и стране, этническая идентификация многими моими собеседниками разного возраста не позиционировалась четко. Вопрос об этничности часто воспринимался как слишком прямой и отчасти чувствительный. Для поддержания разговора необходимо соскальзывать к отдельным частным деталям и к ставшим повседневными ритуалам. Возник вопрос, что делает объект чувствительным, от чего зависит превращение открытой для обсуждения при первом знакомстве темы в чувствительную при детальном разговоре.

Чувствительные темы и «слабые методы»

Проблема работы с чувствительными темами этическая, и в этом смысле эмпирическая социология возникла из особого типа этики и морализаторства. Исторически эмпирические исследования в социологии выросли из социальных обследований бедного городского класса и рабочих в Европе (Brooke 2018; Bernardeau Moreau 2015), а проблема доступа в поле всегда остается так или иначе вопросом проникновения за чувствительные границы и соприкосновения с частной, непубличной жизнью. В изменении отношения к чувствительным границам в социологии можно условно выделить три способа взаимодействия с ними. Позитивистский подход продолжает традицию социальных обследований XIX века, когда они выстраивались в логике государственного регулирования, а в современных условиях приобретают форму подхода, основанного на данных (data-driven/computational research) (Lazer et al. 2009) и доказательных исследованиях (evidence-based research) (Parra Saiani 2018). Классический антропологический подход во многом остается наследником поздних колониальных империй. С опорой на него выполнен корпус исследований, проводившихся в чужой культуре путешественниками от Малиновского до раннего Бурдье (Wacquant 2004). Наконец, релятивистский подход возникает при изменении объекта исследования с чужих культур на современную повседневность и поворота к материальности (Латур 2006) — исследования материальности как «Другого» для социального пространства.

Релятивистский подход фокусируется не столько на объекте описания, сколько на техниках письма как основном инструменте, и пытается откалибровать физические и социальные техники пересечения чувствительных границ и представления скрытой реальности. Однако уже в рамках релятивистского подхода отказ от внешней — сильной — позиции исследователя по отношению к полю происходит не сразу: тенденция к «сильным описаниям» в рамках социологии знания или культурсоциологии сохраняется до конца XX века (Куракин 2010). И только в начале 2000-х годов окончательно формируются два способа говорить о чувствительных границах изнутри ситуации взаимодействия исследователя с полем: лирическая (процессуальная) социология Эббота (Abbott 2007, 2016) и ускользающие¹ (заботливые) исследования Ло (Law 2021, 2022).

Оба подхода, возникшие независимо друг от друга², работают в одной системе координат формальной социологии, но противопоставляют два способа формализации: истории как нарратива, состоящего из последовательности событий, и описания как организации воображаемого, которое складывается в цельное изображение. Попытка объединить подходы Эбботта и Ло будет формальной, поскольку принципы организации воображения у двух исследователей отличаются. Для Эбботта ключевыми являются поддержание ощущения «здесь и сейчас» текущего (но, возможно, длительного) момента и способность автора разделить свое эмоциональное состояние с читателем в реальном времени (Abbott 2007, 2016; см. также: Lim 2019). Для Ло эмоции остаются неявным инаковым измерением социальной реальности, которое будет открываться читателю и наблюдателю через аллегорические знаки и разрывы в социальной реальности (Moser, Law 1998).

1 - Обычно “care-ful research” переводятся на русский как «заботливые исследования», см.: (Мол 2017), но представляется, что семантика может быть гораздо богаче, например, если рассматривать небуквальный перевод как «ускользающий, исчезающий», что делает контраст между заботой и сильной программой культурсоциологии острее, см. пример такого использования слова в статье: (Куракин 2011). Этот вариант перевода также позволяет сохранить связь с другим значением заботы как «ухода» за больным и «ухода» как производного от слова «уходить». Примеры такого значения слова «забота» в работах коллеги Ло Вики Синглетон, а также в российских исследованиях: (Singleton 2010; Мохов 2022).2 - Эбботт упоминает STS один раз в статье 1995 года как версию сетевого анализа (Abbott 1995), а исследователи, близкие к STS, цитируют Эбботта только начиная с 2010-х годов (Strathern 2011).

Эббот делает акцент на цельности изображения и эмоциях, которые порождает срез настоящего, Ло интересует способ видеть желания и надежды, которые стоят за эмоциями, о чем умалчивает описание и что открывается в его деталях и складках. Оба автора рассматривают описание как эстетический объект, но их способы работать с ним представляют две различные формы этики. У Эбботта этическое возникает из эмоциональной синхронизации и умения автора вовлечь в свое пространство читателя, у Ло этическое образуется способом познания реальности и его допущениями, заложенным в организацию описания, который он называет аллегорическим (Ло 2015). Но благодаря тому, что Эбботт и Ло говорят об организации описаний, можно предположить, что этические допущения, которые возникают в ситуации познания и описания реальности, определяют эмоциональный характер изображаемого. Таким образом, можно говорить о том, что слабые методы социологического исследования проблематизируют этическое измерение в социологическом исследовании, но этическое выступает не как внешний моральный закон, а как способ синхронизации, в том числе ситуативной, различных индивидуальных установок — ценностных, статусных или формальных.

Приведу два примера. В социологической практике работы с чувствительными темами и границами акцент, как правило, делается именно на эмоциональном аспекте и возможности установления эмоционального контакта с собеседником. Именно этой особенности полевой социальной, в том числе антропологической, работы социология обязана активным импортом не только психологических метафор и способов познания, но и практических приемов и методов взаимодействия¹. Однако при этом не так явно акцентируется разница эпистемологических позиций двух дисциплин: там, где для психологии ключевым будет помочь пациенту восстановить искаженный способ взаимодействия с реальностью, для социологии основное — дать собеседнику максимально раскрыться, чтобы максимально раскрыть его способ описания мира, независимо от его допущений (искажений). Эмоциональная синхронизация в социальном исследовании позволяет преодолеть границу в доступе к этическим допущениям собеседника². Осознаваемый масштаб этих допущений будет определять степень чувствительности темы для собеседника и необходимый уровень эмоциональной вовлеченности для исследователя, чтобы разговор состоялся.

1 - Например, проективные методики, см.: (Rook 2006).

2 - Пример обсуждения эмоциональной работы исследователя в процессе интервью: (Багина и др. 2021).

Другой пример относится к практике этических комитетов в университетах, работающих по европейским и американским стандартам. В этический комитет подается описание исследования, а также описание того, как предполагается коммуницировать с респондентами (в российской практике этические комитеты не столь распространены, но есть отдельные исследования по этическим вопросам исследований, см.: (Ипатова, Солодовникова 2023; Ипатова 2014)). В этом случае этическое описание определяется технически и принимает форму инструкции: как и в каком виде получать информированное согласие респондента на исследование, а также на дальнейшую публикацию данных, полученных от него, включая стратегию анонимизации (Tarpscott, Moxon 2025). Здесь этика снова оказывается внешней регулирующей — «сильной» формой, которая формально определяет границы действия: как и с кем можно коммуницировать, как можно хранить данные, в какой форме их публиковать и какую степень детализации можно давать. Таким образом, этическая комиссия пытается ограничивать пространство этических допущений исследователя, не затрагивая при этом эмоциональную среду, которая и будет основой для практического установления контакта. Однако на практике в основе этих ограничений лежат не этические нормы, а необходимость предусмотреть юридические и связанные с ними риски в случае жалоб и недовольства участников исследования или же претензий со стороны регулирующих органов (Bell, Wynn 2023; Taylor, Patterson 2010).

Эти два примера показывают, как этические нарративы разворачиваются, когда вопрос этичности исследования становится сложным и противоречивым. Такое расплетение противоречивых нарративов и сетей возможно, если отказаться от погони за «сильным нарративом» и обратиться к ускользающему методу исследования, который предлагает Ло. Если же попытаться выйти из сети сложных и противоречивых нарративов и вернуться к лирическому письму Эбботта, эта смена перспектив совпадает с выбором тональности описания, которое позволяет выстраивать не нарратив, а строго формализованное лирическое описание.

Эбботт описывает характеристики времени (момента) и пространства (места) как индексальные, что позволяет представить эмоцию, которая создается этими характеристиками, как текучую и воображаемую субстанцию (Abbott 2007). Такую эмоцию невозможно представить в виде нарратива, карты или анатомического изображения: картой становится формальное описание изменчивых характеристик. Исследователь в лирической социологии описывает чувствительность объекта описания к взаимодействиям и пространство возможных взаимодействий. Формальные этические рамки, которые определяются этическими комитетами, ограничивают внешним образом пространство возможных взаимодействий исследователя с объектом исследования, в то время как внутренние станут видимыми за счет этических допущений, необходимых для коммуникации.

Таким образом, точкой пересечения двух способов слабого описания Эбботта и Ло оказывается чувствительный и сложный объект. Однако на примере разговоров об этничности в Казахстане можно утверждать, что один и тот же объект может оказаться и открытым, и чувствительным. При этом переход от сильного описания объекта к слабому описанию дает возможность увидеть, от чего зависят подобные изменения в характере объекта: от формы его описания, ориентированной на организацию объекта и его отношения с другими объектами, или от метода и масштаба действия объекта. Можно предположить, что изменение характера объекта — превращение его из открытого в чувствительный — связано с тем, что он становится инаковым для сети отношений, в которые встроен, или его действие вызвано иными эмоциями, событиями или местами, нежели у схожих с ним объектов.

Далее на основе эмпирических материалов (8 глубинных интервью длительностью от 40 минут до двух часов), собранных в ходе пилотного этапа исследования в Алматы в мае-августе 2025 года, будет показано, как работает слабое описание этничности на примере корейской диаспоры в Казахстане и в Алматы и какие особенности функционирования этничности оно делает видимым. Существенной особенностью данного поля было то, что, хотя разговоры фокусировались вокруг корейской этничности, ключевым элементом для обсуждения стало переосмысление корейских ритуалов «четырех столов»: четырех семейных или родовых праздников, которые сопровождают рождение человека, свадьбу, выход на пенсию (60 лет) и смерть¹. Однако поскольку целью данного текста является представить слабое описание, а не сильное, в центре которого было бы «обновление» традиционных ритуалов, акцент будет сделан не на самих ритуалах и способе их трансформации, а на особенностях описания ритуалов и на их роли в повседневной жизни. Сначала будет представлен общий контекст исследования, затем показаны лирическая версия и ускользающие моменты описания.

1 - Среди других традиций также отмечают празднование корейского и гражданского Нового года, однако в интервью эти праздники реже упоминались в качестве специфически корейских, см.: (Yefremov et al. 2025).

Сильные описания и их ограничения: публичная репрезентация диаспоры

Появление корейской диаспоры в Казахстане — это результат полуторавекового процесса миграции корейцев, который не ограничивается Казахстаном и даже Центральной Азией. Можно выделить пять этапов миграции корейцев в Казахстан. Первый этап связан с переселением корейцев на север на Дальнем Востоке во второй половине XIX века. Второй этап начинается с закрытием границы между Кореей и Российской империей и интеграцией корейцев в русское общество в конце XIX — начале XX века. Третий этап отмечен депортацией корейцев в Центральную Азию (Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан) в 1937 году. Четвертый этап определяется переселением корейцев из других стран Центральной Азии в Казахстан во второй половине XX — начале XXI века. Пятый этап (лишь частично затронутый в рамках исследования) — миграция части молодых корейцев в Европу и Америку в 2010-х годах, части — в Южную Корею в поисках работы и возможностей самореализации.

Такое формальное — «сильное» описание показывает основные точки перемещения, однако не дает представления о том, как этот процесс перемещений влияет на традиционную корейскую культуру. Одновременно общий нарратив, описывающий миграцию корейцев на Дальний Восток и затем в Казахстан, представляет собой сильный сконструированный нарратив и остается принципиально аналитическим. В различных рассказах о перемещениях корейцев выступают разные элементы общего нарратива и делаются акценты, связанные с ними. Кто-то говорит о Дальнем Востоке, кто-то о потерянных связях с Южной Кореей, кто-то о переселении в Казахстан, кто-то о миграции между странами Центральной Азии, а кто-то об опыте миграции детей или своей собственной из Казахстана в другие страны. Фрагментарность нарративов отражает и фрагментарность диаспоры. Набор фрагментов указывает на наличие события, которое отличает «советских», а затем «казахских» корейцев от выходцев из Южной Кореи и от других диаспор, разбросанных по миру, в частности в США (Kokaisl 2018). Таким событием для корейцев в Казахстане является депортация и переселение в Центральную Азию в 1930-е годы и связанные с этим лишения, которые пережили их семьи (Yefremov 2021).

Если следовать логике сильного нарратива, то такое событие — учреждающее для диаспоры — можно было бы определить как «абсолютное событие» (Филиппов 2004, с. 19), которое определяет этические, социальные и культурные практики диаспоры. Хотя переселение сформировало жизнь корейской диаспоры, оно не уникально в контексте советской истории Казахстана и коснулось большого количества этнических диаспор. Чертой, которая делает корейскую диаспору инаковой и отличной от других диаспор в период Независимости Казахстана, стало развитие бизнеса. Публичное лицо корейской диаспоры связано с успехом отдельных представителей диаспоры: в список Forbes-75 в Казахстане входят в 2025 году семь корейцев, а возглавляет его Вячеслав Ким, сооснователь банка Kaspi.kz (Букеева, Аульбекова 2025). При этом многие успешные бизнесмены корейской диаспоры начинали в 1990-х годах с простых форм бизнеса — продажи и перепродажи товаров, расширив в дальнейшем свой бизнес до отдельных фирм и крупных технологических компаний в банковской, финансовой и энергетической сферах.

Другой публичной формой репрезентации диаспоры и бизнеса являются культурные институции, расположенные в Алматы и частично в Астане: Ассоциация корейцев Казахстана (АКК), Государственный республиканский академический корейский театр в Алматы, газета «Коре ильбо», кафедра корееведения КазНУ им. Аль-Фараби, религиозные учреждения, преимущественно протестантские¹. Эта форма репрезентации возникла как низовая самоорганизация в начале 1990-х годов и затем получила официальный статус как часть Ассоциации народов Казахстана. Однако уже с 1997 года АКК стала активно управляться и финансироваться представителями бизнеса, когда ее председателем стал входивший в список Forbes Kazakhstan в 2014 году Юрий Цхай, который объединил разрозненные ячейки АКК в единую централизованную структуру. Как упоминал в разговоре один из респондентов, корейская диаспора инициирует проекты, связанные не только с культурными событиями, но и с созданием девелоперских проектов. Например, представители корейской диаспоры участвовали в разработке концепции развития агломерации Алматы и четырех городов-спутников, включая Алатау, где «будет создан целый квартал в корейском стиле для продвижения корейской культуры» (кореец, мужчина, 50 лет).

1 - Эти учреждения появились как результат миссионерства в начале 1990х годов, однако являются важной точкой сборки для молодого поколения казахстанских корейцев, которые оказываются сегодня под сильным влиянием Южной Кореи, см.: (Королёва 2010).

Официальные институты создают публичное, культурное лицо диаспоры, которая, по признанию моих собеседников, остается достаточно закрытой. Закрытость диаспоры выстраивается через ее приватный характер и семейные связи, независимо от того, будут их поддерживать собеседники или нет. Отчасти закрытость связана и с ориентацией на бизнес: в 2016–2018 годах в рамках АКК создан Деловой клуб АКК, а также Объединение корейских бизнес-клубов (ОКБК), которое связано корейских бизнесменов из Кыргызстана, Казахстана, Узбекистана и Российской Федерации (Ем, Ким 2023). В результате возникают две линии развития корейской диаспоры в Казахстане в третьем поколении¹: это культурные институции, связанные с проведением корейских дней культуры, гастролями театра, исследованиями, которые показывают, как представлена корейская культура и как ее можно переосмыслять, и бизнес-сообщества, куда доступ возможен только узкому кругу лиц и которые представлены в публичном поле только наиболее влиятельными фигурами.

1 - По оценкам представителей диаспоры — от 30 лет и старше, см.: (Ем, Ким 2024).

Таким образом, в публичной корейской культуре Независимого Казахстана оформляется зона умолчания в публичной репрезентации, связанная с памятью о сложной истории корейцев и их принудительным переселением в Казахстан. Умолчание позволяет сохранить минимальную эмоциональность при упоминании трагических событий и не акцентировать эту тему в публичной культуре корейцев. Сильный нарратив, связанный с культурными и бизнес-сообществами, который определяет публичное лицо диаспоры, тем не менее остается инаковым по отношению к публичному нарративу южных корейцев, поскольку основан на стратегии умолчания о разрыве с ними и переселении с Дальнего Востока.

Таким образом, хотя у корейской диаспоры в Казахстане есть сильный публичный нарратив, связанный с культурными репрезентациями, она неявным образом обладает двойной инаковостью: и для других диаспор за счет развития бизнеса, и для южных корейцев за счет длительного разрыва коммуникации и отношений. Обнаружение этой инаковости в разговоре с чужаком-исследователем оказывается чувствительным, поскольку требует ее формального описания. В разговоре лицом-к-лицу с чужаком этничность описывается как слабая форма, не влияющая явным образом на повседневную жизнь и существующая только в виде домашних ритуалов и праздников — семейных, от встреч рода до бизнес-мероприятий. Таким образом, возникает слабая версия описания этничности, которая отражает отношения внутри диаспоры и делает видимыми границы и пространства инаковости, даже если она может быть отражена лишь как лирическое описание.

Слабые описания: принятие четырех столов

В пространстве между публичной репрезентацией корейской культуры и непубличными клубами бизнесменов остаются повседневные традиции и обычаи, которые также изменяются и трансформируются в диаспоре. Далее будет представлено две версии таких изменений, происходящих в семейном кругу и в полупубличных кругах при празднованиях памятных семейных дат бизнес-элитой. Описания праздников строятся вокруг описания традиции принятия четырех столов, где столы являются индексальными обозначениями четырех этапов жизни — рождения, свадьбы, выхода на пенсию и смерти — и вместе описывают цикл жизни человека, семьи и рода. Этапы, которые обозначает каждый из столов, не являются фиксацией события как факта, а скорее представляют собой моменты, которые небуквальным, инаковым, аллегорическим образом объединяют повседневность и настоящее с прошлым через подведение итогов и с будущим через предсказания.

Традиция «получения четырех столов», как она фигурировала в рассказах моих собеседников, была описана Л. Мин (Мин 1992). Автор ссылается на своих коллег, анализировавших традиции корейской диаспоры в других регионах, в частности на Кубе. Исследователи выделяли четыре ключевых семейных праздника и связанные с ними ритуалы как отличительную черту корейской культуры. Такое выделение и название четырех праздников именно как «четырех столов» может быть связано также с ролью стола как важной части корейских ритуалов, что показано и в современных исследованиях традиционной корейской культуры (Yoon 2008). При этом можно отметить, что выделение именно четырех, а не трех столов характерно для Центральной Азии и Казахстана, в России чаще говорят о трех столах, исключая последний, связанный с похоронами (Каменских 2024).

Можно утверждать, что традиция соблюдения или «принятия» четырех столов является репрезентацией этничности как слабой формы, но она организует диаспору и определяет ее неявную инаковость. Традиция четырех столов не представляет собой единого, неделимого ритуала, она описывает отдельные точки — события, которые маркируют переход человека из одного периода жизни в другой. Однако, хотя четыре стола обозначают прерывность человеческой жизни, они же показывают способ избежать «двойной смерти», о которой пишет Харауэй, — смерти рода (Харауэй 2020), и в более широком плане — диаспоры. Четыре стола определяют единство семьи и рода между поколениями от рождения одного до его угасания, когда уже появилось следующее.

Хотя традиция принятия четырех столов описывается как исконно корейская, из-за почти полуторавекового разрыва с коренным населением Кореи, миграций и перемещений, в современной диаспоре Казахстана она начинает обретать новые интерпретации. В переосмыслении значения действий также отражается слабая форма ритуала, его формальный, а не символический характер. Далее будет показано, как два типа слабого описания формы ритуала — лирическое и ускользающее (аллегорическое) — воплощаются в двух типах взаимодействий в диаспоре в зависимости от степени их публичности. В рассказах о столах в семейном кругу и на частных собраниях рода можно наблюдать лирическое описание с акцентом на эмоции. Когда речь идет о полупубличных мероприятиях в бизнес-элите, ритуал получает аллегорическое, небуквальное прочтение для выстраивания связи с повседневными практиками и способом их описания.

В семейном кругу четыре стола представляются как традиция, которая передается от старших младшим и становится ясной для молодых, когда они выстраивают для себя отношения внутри семьи: либо возглавив семью, либо ощущая свои обязательства по отношению к старшим. При этом отнесение себя к корейской диаспоре, как видно из цитат ниже, связано, прежде всего, не с верой или религиозностью, а с особого типа знанием, то есть с умением правильно поддерживать порядок ритуала и, как будет видно в дальнейшем, правильно интерпретировать символы, которые используются в ритуале. Такого типа знание не является исключительно культурным артефактом, но направлено на регулирование и выстраивание соответствующих эмоциональных отношений.

«Я вот сейчас понимаю родителей, потому что сам стал родителем, и вот когда какие-то крупные праздники... Ну вот у корейцев есть несколько таких праздников. Это вот рождение ребенка, это потом его свадьба, потом Хангаби, это 60-летний юбилей, когда тебе исполняется, и похороны. И вот четыре, как бы называются, четыре стола. Вот два стола должны накрываться родителями, а два последующих стола, то есть юбилей и похороны, должны уже накрываться детьми. И вот соблюдение вот этих четырех столов, вот это вот и до сих пор нами, всеми корейцами поддерживается. Дело в том, что без стариков никак. Только они помнят, как это все надо делать. И поэтому любой там праздник, особенно похороны, конечно, когда дети должны делать похороны своим родителям, они ничего уж не знают»* (кореец, мужчина, 50 лет).

«И мне очень понравилась последняя Хангаби, на которой я была. Это было 60 лет у мамы мужа моей тёти. И она нас пригласила, было уйма просто людей, очень большой праздник. Десятки, человек 60 точно было. Ну в целом корейские праздники, они такие масштабные, там всех коллег зовут, всех родственников с разных городов тоже приглашают. <…> И я даже старшему брату говорю так, смотри, нашему папе (кореец) сейчас 53, через 7 лет мы с тобой будем устраивать Хангаби. Уже начинаю копить. Ну да, это большая ответственность. Еще там на Хангаби очень есть интересная традиция, я не помню, как она называется, но, на мой взгляд, самая душевная. Это уважительный поклон маме или папе. Получается, расстилается красный ковер по желанию, просто такой коврик расстилается, и на колени встают сын, жена и дети. Также дочка, муж и дети. И торжественно кланяются маме в благодарность за то, что она сделала для семьи» (кореняка, женщина, 20 лет).

Приведенные цитаты показывают, что хотя в рамках семейного соблюдения традиций важны отдельные элементы традиции, такие как упомянутый поклон старшим в благодарность за их заботу о семье, они являются поводом для того, чтобы собрать различных родственников, и способствуют поддержанию семейных отношений в рамках рода. Это особенно важно, учитывая, что в целом, по замечанию моих собеседников, корейские семьи редко бывают большими — 3–4 человека в семье. Только если семья живет в одном месте, как, например, описывала другая собеседница из Караганды, вместе могут жить несколько поколений — от 5 до 8 человек.

Другой отличительной особенностью диаспоры является то, что, описывая себя как корейцев, даже дети из смешанных браков соблюдают в отношении своих старших корейских родителей обычаи, таким образом привнося дух корейской культуры в смешанные семьи. В такой восприимчивости к обычаям, а также в том, что в современных семьях далеко не всегда родители настаивают на чистом этническом браке, проявляется открытость диаспоры на уровне частной жизни, которой тем не менее нет в жизни публичной. Ритуалы перестают быть привязаны к жесткой семейной иерархии и становятся скорее инструментом взаимодействия и способом сборки семейного рода как сообщества, связанного общими родственниками, который поддерживается за счет выстраивания эмоциональных связей — уважения, поддержки, принятия — формирующих инаковость диаспоры, поддерживая одновременно ее устойчивость.

Вопрос о наличии необходимого знания становится еще более важным при изменении ритуала для полуофициальных праздников корейской бизнес-элиты. В конце 1990-х годов с развитием корейского бизнеса возникла необходимость начать организовывать семейные праздники четырех столов не только внутри семьи, но и наподобие казахских тоев в ресторанах. В случае организации больших праздников интерпретация ритуалов преобразуется в небуквальную — аллегорическую интерпретацию устоявшихся символов, что позволяет выстроить жесткий сценарий действия. Здесь ритуалы, которые до того соединяли только род, начинают выстраивать связи в сети деловых и бизнес-отношений.

Один из моих собеседников разработал схему для такого рода праздников на основе традиционной драматической схемы из европейской традиции: завязка, развитие и кульминация, развязка. Так традиционное застолье оказалось разделено на три, между которыми были вставлены музыкальные антракты с исполнением традиционных номеров с корейскими танцами или песнями. Первое застолье — «открывашка» — связано с приветствием гостей, когда подается первое угощение и происходят основные ритуальные действия. Второе застолье организовано более свободно, где больше места отводится угощению и происходит непринужденное общение. Третья часть — заключительная и ответная от родителей ребенка, жениха с невестой, юбиляра или детей, которые провожают своих родителей в последний путь. Таким образом, индексальность, которая в семейных праздниках связывает семью и род, в бизнес-элите проникает еще глубже: индексами ритуала становятся этапы действия — «застолья» — и сам ритуал становится циклом таких застолий-индексов, которые отсылают к центральному событию-столу.

В результате традиционный ритуал оказывается развит и встроен в серию неритуализированных элементов, связанных с корейской куль-турой через искусство и кухню, не несущих ритуального смысла. Он выполняет роль особого, организующего каркаса для праздничных взаимодействий. Однако введение неритуализированных элементов требует более внимательного отношения и к ритуальной части. В неритуализированной части усиливается эмоциональная или чувственная составляющая, связанная с непосредственным восприятием происходящего. Ритуалы приобретают аллегорическую интерпретацию, так как они уже не связаны непосредственно с повседневным бытом. Ритуальная часть традиции, отражающая инаковость диаспоры в публичном поле, еще больше истончается и становится ускользающей, но она не исчезает и поддерживается благодаря повторению застолий в течение праздника и общей рамке традиции четырех столов. Вот как это описывал мой собеседник:

«Я рассказывал, откуда растут эти корни. Почему там на столике у ребенка, когда он выбирает свою жизнь, как бы на годике, там ножницы, например, что означают. Все думали, что портным будет. Никаким не портным. Это значит, что у него руки хорошие, и у него склонность к инструментам. Соответственно, он будет мастером. Нитка. Все тоже думали. Нитка для того, чтобы, допустим, он тоже будет портным, раз ножницы, значит, и нитка. Ничего подобного. Нитка это “чуль” по-корейски, это значит длинная жизнь. Она означала длинную, долгую жизнь. Книжку все думали. Ученым будет. Никаким не ученым. Он, если до книжки дотрагивался, в Корее имели возможность стать образованными только высшая каста и чиновники. Соответственно, если ребенок дотрагивался до книги, соответственно, он будет чиновником. Он будет образованным. То есть вот там такая иерархия» (кореец, мужчина, 45 лет).

Аллегорическая — небуквальная интерпретация традиционных элементов ритуала возникает в корейской диаспоре при подготовке бизнес-мероприятий благодаря изучению первоисточников, работе с источниками на корейском языке, общению со старшим поколением и корееведами. Небуквальное прочтение традиций позволяет более полно ввести традиционную корейскую символику в современную структуру отношений, а профанное обрамление дает возможность соотнести традиционные формы с повседневными ритуалами горожан и деловых кругов и одновременно скрыть инаковый характер диаспоры, оставляя на поверхности культурную экзотику. Благодаря разделению аллегорической интерпретации традиционных символов и эстетических культурных форм становится возможным описание современных отношений на языке традиционных ритуалов.

В конечном итоге индексами отношений в диаспоре оказываются предметы на столе, их пространственное отношение (расположение на столе ближе/дальше) и их способ интерпретации значения объектов, то есть перевод их отношений и значений из буквальной формы в аллегорическую. Ядром традиции оказывается умение организовать настоящее, прошлое и будущее за счет предсказания и интерпретации знаков-индексов, организации их отношений и связей между ними. Так, например, на праздник толь, когда ребенку исполняется год, ребенок в качестве предсказания выбирает не один, а три предмета со стола, которые символизируют его будущую судьбу. В такой опоре на небуквальное, аллегорическое прочтение знаков можно увидеть чувствительность традиции к изменчивым условиям и скрытую инаковость как основу организации диаспоры. Несмотря на наличие строгих ритуалов и иерархии, традиции диаспоры гибко встраиваются в схожие по формам социальные нормы и институты и подчиняются им как более слабая форма действия, которая сохраняет неявную и текучую связь с собственной, иной традицией выстраивания отношений через эмоциональные связи или небуквальные интерпретации.

Заключение

В том, как разговор об этничности становится из открытого для обсуждения предмета чувствительной темой, на примере корейской диаспоры можно выделить характерную особенность последней: сложности возникают, когда разговор заходит не об официальных и публичных репрезентациях, а об отражении традиционной культуры в повседневных практиках. В то же время эти сложности характерны не только для молодых корейцев, что было бы объяснимо их интеграцией в казахскую культуру, поскольку они родились и выросли в Казахстане. При этом наличие сильного внешнего нарратива о переселении в Казахстан не делает тему этничности менее чувствительной при более личном взаимодействии. В рамках повседневных практик даже самые старшие представители диаспоры не выделяют явным образом черты, которые наиболее способствуют ее объединению. Однако и молодое, и старшее поколение упоминает и описывает традицию четырех столов, способ поддержания и организации которой в Казахстане отличает казахских корейцев от южных корейцев или других корейских диаспор. Таким образом, отличительной чертой устойчивого для обсуждения объекта выступает степень формализации его описания: высокая степень формализации становится отправной точкой для безопасного и легкого входа в обсуждение. В то же время, когда объект оказывается более чувствительным и изменчивым, требуется более гибкая стратегия формализации.

Особенностью обсуждения внутри корейской диаспоры проблемы этничности выступает разрыв между формальной, публичной репрезентацией диаспоры как культурного и бизнес-актора и изменчивостью или текучестью форм корейских традиций в современном Казахстане (Ло 2006). Этот разрыв показывает, как образуется и действует инаковость объекта и как она начинает проявляться в форме его чувствительности. Хотя степень формализации публичного описания объекта важна, не менее существенным оказывается то, насколько это формальное описание является репрезентацией способа действия объекта, или же способ действия объекта и его изменчивость оказываются текучими по отношению к внешней форме.

Для корейской диаспоры эта текучесть проявляется в том, что способ действия традиции связан с встраиванием в существующие формы взаимодействия и институты при точечном, индексальном и неявном сохранении связи с традиционным способом интерпретации знаков и отношений между ними. Таким образом, когда обсуждение касается не внешних формальных атрибутов, а инаковости корейских традиций — это оказывается чувствительной темой, поскольку такая инаковость не репрезентуется явно и максимально локализуется в отдельных событиях, этапах событий, предметах и эмоциональной организации взаимодействия с ними. Однако даже в этом случае обращение к формальному описанию традиции позволяет выстроить рамку для взаимодействия в ситуации сложных и противоречивых тем и детализировать это описание инаковых характеристик объекта.

Таким образом, слабые описания позволяют показать чувствительные границы объекта и делают видимыми характер его инаковости по отношению к существующему порядку отношений. В то же время сильные нарративы об объекте не дают такой возможности и описывают явные и устойчивые отношения между объектами. Инаковость объекта проявляется в степени его изменчивости и способности принимать различные формы и конфигурации, которые влияют не только на исходный объект, но и на его отношения с другими, а также конфигурацию сети объектов. При этом необходимо учитывать оба типа слабых описаний — и буквальные лирические, и небуквальные аллегорические описания. Тогда изменения в описании объекта от сильного нарратива к лирическому и аллегорическому рассказу дают доступ к изменчивому характеру объекта и возможность чуткого, заботливого взаимодействия с ним.