Статья супругов Комарофф, перевод которой публикуется в этом номере «Социологии власти», основана на докладе, сделанном ими на конференции «Капитализм и социальная теория» 12 апреля 2019 года. Эта конференция была посвящена памяти Мойше Постона (1942–2018) — выдающегося социального теоретика, наиболее известного своими работами о «позднем» Марксе, а также исследованиями антисемитизма и памяти о Холокосте. Поскольку сюжеты, затронутые в статье, перекликаются с идеями Постона, стоит сказать о них несколько слов.

В своей главной книге «Время, труд и социальное господство», опубликованной в 1993 году, Постон предложил оригинальную интерпретацию экономической теории Маркса, изложенной в «Капитале» и «Экономических рукописях 1857–1858 гг.» (Grundrisse), как теории критической — точнее, как формы имманентной критики буржуазного способа производства (Postone 1993). Такая критика действует «изнутри» своего объекта, оперируя его собственными категориями — то есть категориями буржуазной политической экономии, выражающими специфику капитализма как исторической формы жизни. Поэтому проект Маркса — это именно критика политэкономии, а не критическая политэкономия, опирающаяся на то или иное внешнее основание. По мнению Постона, для «традиционного марксизма», которому он противопоставляет свою интерпретацию Маркса, таким основанием выступал труд, понимаемый в онтологическом, трансисторическом смысле слова, как «обмен веществ» между человеком и природой и источник материального богатства. Критика капитализма с точки зрения труда стремится разоблачить систему эксплуатации трудящихся классов и ратует за «освобождение» труда от институциональных форм, препятствующих его (само)реализации, — рынка и частной собственности. С точки зрения Постона, такая критика бьет мимо цели, поскольку замыкается на отношениях распределения, не погружаясь в отношения производственные, что предполагает возвращение к предпринятому Марксом анализу двойственной природы труда.

Постон считает, что различение абстрактного труда, производящего стоимость, и конкретного труда, производящего «полезность», или потребительную стоимость, относится только к буржуазному способу производства как исторически специфичной форме социальной организации. В обществе товаропроизводителей абстрактный труд выступает наиболее фундаментальной формой социального опосредования (social mediation), то есть взаимозависимости индивидов, поскольку они связаны друг с другом не отношениями родства или личной зависимости, а отношениями стоимости (value, Wert), которые регулируют товарообмен. Социальная связь приобретает вещную форму, и поэтому производителям «общественные отношения их частных работ кажутся именно тем, что они представляют собой на самом деле, т.е. не непосредственно общественными отношениями самих лиц в их труде, а, напротив, вещными отношениями лиц и общественными отношениями вещей» (Маркс 1952, с. 79). Здесь Постон следует за Марксом: «Этот фетишистский характер товарного мира порождается... своеобразным общественным характером труда, производящего товары» (Маркс 1952, с. 79). Двойственный характер труда в конечном счете выступает и источником характерной для капитализма противоречивой исторической динамики — увеличение производительности (конкретного) труда наталкивается на необходимость придания материальному богатству формы стоимости, величина которой зависит от времени (абстрактного) труда:

Долговременная тенденция этого исторического развития заключается в том, что производство, основанное на рабочем времени — то есть на стоимости и, следовательно, на пролетарском труде, — становится все большим анахронизмом… Однако, с другой стороны, поскольку диалектика трансформации и реконституции не просто движет вперед производительность, но и реконституирует стоимость, она тем самым также осуществляет структурную реконституцию необходимости труда, создающего стоимости, то есть пролетарского труда (Postone 2017, p. 50).

В статье Комарофф это противоречие рассматривается как эмпирический вопрос. Как объяснить непреходящее значение труда, способность этой категории сохранять свой «сквозной» характер в современной исторической ситуации, когда эмпирические границы между трудом и не-трудом все более размываются, причем сразу с нескольких сторон — идет ли речь о платформализации занятости, коммодификации заботы или технологическом замещении (см.: Хумарян, Жихаревич и Коновалов 2020)?

Одним из симптомов происходящего является, по мнению авторов статьи, зачарованность современного культурного воображения нечеловеческими фигурами — роботами, алгоритмами или зомби, короче — другими, пришедшими, чтобы забрать нашу работу, подобно трудовым мигрантам, которых тоже нетрудно представить в этом ряду. (Впрочем, как выразился Маркс в приведенной выше цитате, здесь вещи тоже кажутся именно тем, чем и являются на самом деле, — еще из анализа отчуждения труда в «Экономико-философских рукописях 1844 года» ясно, что рабочий — это нечто меньшее, чем человек. Собственно, автоматизация только и становится возможной благодаря превращению рабочего в «живого робота» — Комарофф приводят соответствующий пример, согласующийся с наблюдениями других авторов (Burrell, Fourcade 2021)).

Другой симптом — неспособность критической мысли представить посткапиталистическое будущее, не прибегая к бункерским фантазиям о послевоенном «славном тридцатилетии» экономического роста, низкой безработицы и неравенства, сильных левых партий и профсоюзов. Эта фантазия сохраняет «парадигматическое присутствие в современном социологическом воображении», отчасти ценой забвения более мрачных сторон этого «оптимистического зенита» либерально-демократической современности, ее гетеротопий — империалистических войн на периферии мир-системы, бедности и отчаяния городских гетто в ее центре. Уходя все дальше за горизонт осуществимого и даже мыслимого, идея всеобщей занятости остается в центре как популярных представлений о золотом веке, к которому было бы неплохо вернуться в будущем, так и теорий хозяйства и общества при капитализме, и левых, и правых — здесь Комарофф развивают тезис Постона о нарастающем анахронизме труда, подчеркивая его устойчивость как нормативного идеала на фоне исчерпания структурных возможностей для его реализации.

С точки зрения longue durée капитализма новым здесь является не само это противоречие, а его острота. С одной стороны, историки и антропологи показали контингентный характер связи труда и капитализма — исторически капитал всегда стремился стать независимым от труда, следуя броделевскому императиву гибкости (см.: Жихаревич 2021), стремясь «освободить производство от издержек труда», по словам Комарофф. С другой стороны, по меньшей мере со времен мир-системного анализа ясно, что для капитализма характерно одновременное существование многообразных форм контроля над трудом и извлечения стоимости, которые не являются пережитками предшествующих хозяйственных эпох или отклонениями от нормы формально свободного наемного труда, находящегося в реальном подчинении капиталу. Как пишут Комарофф, в колониях и метрополии, в прошлом и настоящем капитализма его трудовые режимы были более разнообразными и синтетическими, чем склонна полагать критическая литература, и на всем протяжении своей истории капитализм одновременно утверждал центральность «свободного» труда и стремился его подорвать. Примерно так обстоит дело и сегодня — статья Комарофф показывает, каким образом капиталистическая гетерогенность позволяет не снять, но временно обойти обозначенное Постоном противоречие, откладывая его разрешение на неопределенный срок. С другой стороны, именно оно проливает свет на современные трансформации труда:

Противоречие, лежащее в основе отношений труда и капитала, рекурсивно разыгрываемое на протяжении предыдущих веков, может структурно манифестироваться в реорганизации глобальной рабочей силы, ее демографии, географии, темпоральности, материальности и в прагматическом пересмотре границ и реартикуляции того, что конвенционально понималось как формальная и неформальная экономики (Comaroff, Comaroff 2020, p. 104).

Комарофф анализируют эту реорганизацию как диалектику двух процессов. Во-первых, труд сегодня существует в планетарных масштабах — разработчики алгоритмов в Кремниевой долине и кликворкеры в Бразилии, помогающие этим алгоритмам правильно работать, встроены в одни и те же цепочки создания стоимости и постольку связаны друг с другом, причем эта связь, как правило, остается скрытой, а ее последствия воспринимаются поэтому как проявление внешней силы самих «вещей» (как заметил бы все тот же Маркс). Во-вторых, труд становится все более фрагментированным — полная занятость, устойчивое состояние, которого многие так и не достигают, становится скорее идеалом, оправдывающим отказ в социальных гарантиях тем, кому повезло меньше (в каком-то смысле именно так работал режим апартеида в ЮАР, где зарезервированные для белых высокооплачиваемые должности гарантировали их обладателям статус и благосостояние, а все остальные могли претендовать на существование, оставаясь вне официального рынка труда). Поэтому в сегодняшних условиях нужно анализировать не только неравенство между теми, кто находится в полной занятости, и теми, кто выпал из ее регулирующей рамки, но и неравенство внутри каждой из этих групп.

Не будет преувеличением сказать, что капитализм выживает за счет множества «темных двойников» полной занятости — как в «официальной», так и в «неформальной» экономике, по обе стороны «стены» платформенной занятости, что подтачивает универсальную силу идеала полной занятости, но и удерживает ее от окончательного исчезновения. Кроме того, эта глобальная гетерогенность вносит вклад в нарастающую темпоральную и институциональную разнородность современного мира — в то время как на Глобальном Юге продолжают расширяться новые низкомаржинальные сектора экономики, на Глобальном Севере продолжается деиндустриализация; пока юг переживает бурный демографический рост, Север сталкивается с кризисом воспроизводства населения; если на Юге идет процесс интенсивной урбанизации, Север консолидирует свои пространственные иерархии; однако может быть так в странах Глобального Севера, где идет процесс бюрократического обессмысливания (буллшитизации) труда, занятие которым может быть оправданно лишь обещанием расширения потребительских возможностей и потому противоречит утилитарной экономической логике — бредовая работа не создает никакой ценности, но при этом за нее хорошо платят (Гребер 2020), в то время как на Глобальном Юге в высшей степени полезный наемный труд все еще может обходиться дешевле автоматизации (в африканских портах кранами управляют живые крановщики). В более общем плане аргумент Комарофф в том, что граница между трудом и его двойниками остается конститутивной для капитализма, хотя специфически «южный» опыт информализации занятости теперь постепенно догоняет Север. В конечном счете капитализм спасается за счет собственной неравномерности, описанной еще Троцким, Лениным и Люксембург, однако эта неравномерность больше не привязана к географии, но работает как более общий принцип, создающий вокруг экономики формальной занятости ее неформальных двойников. Глобальная информализация занятости — это и движение в мир «после труда», и гарантия его недостижимости.