Профессор, кандидат социологических наук
Professor
Professor
В статье показывается, что паттерны потребления и характеристики стиля жизни, которые в западных обществах маркируют границы среднего и высшего классов, в России обозначают границы младших возрастных когорт. Используя данные репрезентативного опроса, проведенного в Петербурге в апреле-мае 2017 года, автор демонстрирует с помощью анализа корреспонденций, что формы досуговой активности описываются двумерной структурой, одно из измерений которой соответствует общему уровню (не)активности, а второе - относительному объему культурного капитала. Вопреки тому, что предполагает литература по социологии потребления, не доход и образование, а возраст является фактором, в наибольшей степени влияющим на общий уровень досуговой активности; влияние дохода оказывается ограниченным и по достижении сравнительно невысокого уровня (около 20 000 рублей на члена домохозяйства) сходит на нет. Анализируя данные мониторинга культурной жизни по Петербургу (организатор - М.Е. Илле), доступные с 2005 года, мы показываем, что возраст в этом анализе выступает как индикатор принадлежности к когорте, а не нахождения на фазе биографического цикла. Каждая следующая когорта демонстрирует в целом более высокий уровень активности, причем наиболее велик разрыв между старшими когортами. В заключительной части мы интерпретируем эти результаты как следствие различий в открытости разных поколений для паттернов глобальной статусной культуры. Поддержание определенного стиля жизни, помимо доходов, требует навыков и компетенций, которые легче приобретаются сравнительно молодыми людьми. В условиях, когда стиль жизни импортируется, именно внутренняя неготовность к восприятию его норм может быть основным узким местом, ограничивающим его распространение. В этих условиях возрастные группы приобретают квазиклассовые черты.
This paper argues that consumption patterns and lifestyles, which—in the Western-European and the US contexts—mark the boundaries of the uppermiddle class, demonstrate a much stronger affinity with the boundaries of the younger age cohorts in Russia. Using the results of a representative survey carried out between April and May 2017 in Saint Petersburg, Russia, we apply multiple correspondence analysis to demonstrate that the observed consumption patterns are best described by a two-dimensional structure, one axis of which describes the total level of (in)activity, while the other axis stands for the relative amount of cultural capital. Counter to what one might expect on the basis of international stratification and consumption studies, however, age—rather than occupation, education or income—is the strongest predictor of overall participation, explaining around 38% of the variance. Using the results of a series of regular cultural consumption surveys available since 2011, we argue that age should be interpreted as belonging to a certain generation—rather than a certain passing stage of a lifecycle—as generations retained the same level of activity across the time span of 12 years. In the last part of the article we interpret these differences as being the result of an exposure to Western status culture at different stages of one’s biography, making younger people the most receptive to its omnivorous affirmation of multi-faceted activity.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.